Моридун
Шрифт:
Это была даже не неправильность — непонятность. Скажи кому, что сиде не по вкусу таинственность, засмеют, но это так и есть. Немайн любила не загадки, а разгадки.
Служба начала отвлекать и раздражать. Немайн крестилась, молилась — по привычке, забывая, что латинская служба этих времён — не та, к которой она привыкла. С языка слетали греческие слова… а иной раз и вовсе непонятные здешним людям русские. Часть существа сиды, занятая обедней была, пожалуй, глупей иной собаки или лошади — зато остальной мозг едва не вскипал, пытаясь даже не найти ответ, а понять — что не так-то?
Немайн казалось, будто она пялится
Сида скосила глаза на Анну — увидела обычную прихожанку, привычно переживающую службу. Без истовости и надрыва, но не в пустой скуке. Давид явно, как и сама Немайн, думал о другом, косился на вторую дочь. Эйлет ждала события — то ли церемонии, то ли отцовского разрешения объехать всю небольшую страну. Клотен и Екатерина держались за руки и думали и молились друг о друге. Лорн, стоя в церкви, оставался в мастерских. Данхэм беседовал с Богом сам и о своём. Ангарат… Ангарат, непоседа, крутила головой и даже чуть морщила нос. Немайн хотела было, как старшая подруга, сделать несколько осторожных, неслышных шагов вбок, оказаться рядом и наставить девочку на путь истинный… как поймала серьёзный, совершенно взрослый, встревоженный взгляд.
Немайн медленно, очень медленно, прикрыла и раскрыла веки.
Ангарат мгновенно успокоилась и ответила таким же, чуть более быстрым сигналом.
Что-то было не так на самом деле.
Что?
Немайн прикусила губу. Ещё раз окинула взглядом прихожан, клир, алтарь, росписи и мозаики — и, наконец, поняла, что именно ей показалось чудесным, а значит, неправильным.
Свет лежал на процессиях святых и мучеников равномерно — по всем четырём стенам храма. А солнышко, оно одно, на юго-востоке. Однако та стена, которая должна бы оказаться во мраке, была отлично освещена!
В памяти вспышкой мелькнула пушкинская лицейская шутка, когда он приписал к чужому началу стихов о восходе, которое один из лицеистов украл из чужого описания заката:
'Блеснул на западе румяный царь природы…
И изумлённые народы
Не знают, что им предпринять:
Ложиться спать или вставать.'
Немайн подозревала, что народы начали бы молиться — любые проповедники имели бы огромный успех.
Впрочем, то, что в масштабах планеты проделать может разве цивилизация божественной, по земным меркам, силы, внутри небольшого храма вполне подвластно технологии античной. Зеркала и световоды здесь отлично известны… и до сего дня Немайн их применения в этом храме не видала.
А сегодня что? Верно, особый случай, церемония освящения меча.
Может быть, её хотят украсить.
Может быть, её хотят сорвать.
Может быть, её собираются превратить в нечто совершенно иное.
В висках точно флаги на ветру заполоскались.
По счастью, дошло до проповеди, и, хотя женщине в храме говорить и нехорошо, сейчас было как раз такое исключение, какое и апостол бы одобрил.
Немайн сделала полушаг назад, чуть отклонилась к уху ученицы.
— Возможна подделка чуда. Передай: Давиду, Клотену, Риоку.
Давиду первому: важно, чтобы с почтовыми курьерами не разлетелись вредоносные слухи. Досточтимый начальник дорог не может закупорить молву, но притормозить — ещё как.
Клотен — правитель, должен знать.
Риок —
Лицо Анны побелело, но кивнула она решительно — и мгновенно исчезла позади, среди толпы.
Теперь оставалось только ждать и быть готовой.
Ждать она умела.
Ждать — сущность космической программы.
Даже когда есть атомные двигатели. Даже когда сенсоры видят в Солнечной системе каждый камень. Эти, более цивилизованные времена Жрица застала краем — и одновременно сама была одним из краеугольных камней, которые создали эпоху. Но даже тогда расстояния оставались слишком велики, срок человеческой жизни слишком мал, а ракеты… Ракеты иногда взрывались.
Жрице приходилось ждать, протекать вместе со временем сквозь сроки разработки и подготовки, торговаться с судьбой, выбирая между скоростью и безопасностью, готовиться самой и ждать, пока будут готовы другие. Слепящий в невыносимом блеске, громогласный старт ракеты лишь отсекал одно ожидание от другого. Годы подготовки. Секунды старта. Месяцы полёта.
Готовность же — всего лишь другая сторона деятельного ожидания.
Суть долгоживущей лунной эльфийки вообще принимала ожидание как непременную часть жизни. Её время оставалось невозобновимым ресурсом, оно тоже могло прерваться, но всё-таки его было много.
Самой нетерпеливой частью Немайн была та, которая, по сути, и была ею: Августина-Ираклия. Не довелось ей ждать отца из походов, разве в лагере с рекогносцировки. Вот и белело её лицо и холодели кончики пальцев. Вот и сливались в трудноразличимое бормотание выверенные латинские слова проповеди, что читал отец Луций. Виновник, вне зависимости от того, что произойдёт и кому достанется выгода. Здание храма контролирует римская миссия, с них с первых и спрос. Потом можно будет проводить грани между небрежением и соучастием. Сейчас римские попы — та надломленная трость, что вопьётся в запястье острым сколом, если на неё опереться.
Вкус причастия она не заметила. Второстепенные чувства ушли на переферию сознания. Может быть, когда всё закончится, она вспомнить вкус сладкого вина и пресного хлеба, запах благовоний и свечного дыма. Сейчас она состояла из зрения и слуха.
Ощутила вспышку ревности, когда чужие руки трогали её Тови. Впитывала, вместе с мечом, выверенные слова благословения.
— Исполни, Господи, наши моления и соблаговоли благословить десницею своею спату сию, рекомую Тови, которую Флавия Немайн желает возложить на бедро своё, дабы стала она средством защиты сирот, вдов, тех, кто молится, и тех, кто трудится, против ярости язычников и неистовств зачинщиков смут и мятежей, которые наводят на Церковь боязнь, страх и ужас.
Каждое слово явно выверили, каждое — оспорили, отвергли по два раза и одобрили по три.
Кропить железо водой не стали, благословили маслом.
Остались мгновения — ничего необычного происходило.
Слова ответного обещания защищать, но не слушаться, Немайн выговаривала точно в воду — людям вокруг они, верно, казались торжественными и весомыми. Вот ухо поймало торопливый шёпот Екатерины на ухо жениху:
— Это же… То, чего не проводят при инавгурации соправителя. Недостающая часть! Только она хитрая, заменила знакомый всем щит на особый меч, спату-защитницу…