Чтение онлайн

— Жара такая, спасу нет! — сам голос женщины звучал как-то уютно и по-домашнему. — У меня у дочки голова слабая, чуть что — кружится, тошнит ее. Недавно тоже вот — напекло голову, так целый день болела, лежмя лежала на койке… Подержи платок-то у лба.

Прохладный влажный платок ли помог или успокаивающе журчащий голос женщины, но Нине стало полегче. Оказывается, сандаловое дерево пахнет на жаре совсем не одуряющее, а даже приятно.

— Скажите, сколько сейчас времени?

— Времени-то? Да уж двенадцатый час, тридцать пять минут. Ты посиди, пусть пройдет голова.

— Нет, я пойду. Спасибо вам. Спасибо большое.

А ей показалось, что прошла вечность.

Попал.

Долго он выкручивался, «не классно, но выкручивался», как сказал один препод в институте. Старый хрыч, Виталий Андрияныч. А теперь вот попал. Приятный свежий ветерок потянул с моря, солнце, Новый свет внизу. 11–35. Ба, наши люди! Навстречу по более, правда, крутому утесу взбирался альпинист в полной аммуниции. Все как положено — страховка, пояса, карабины. «Если друг оказался вдруг…» Посмотрел задумчиво. Как же так, как же так, все, все проникнуто невыносимой жестокостью, сродни жестокости волка. Он ведь не злой, волк-то, он просто хочет есть. Задирая вас, он не будет чувствовать к вам ненависти. Вот сейчас, еще пара минут, и гравитация победит его, он покатится вслед за своей бутылкой, пятная скалы красным. А солнце будет ласково смотреть с небес, и прохладный ветерок будет все также дуть с запада, и альпинист с некоторым сожалением бросит взгляд перед тем, как взойти на следующий утес. Этот мир не испытывает к нему ненависти. Куэ ва! Он просто…

Стоп. Спокойно. Попал, да, бывает. Но заткни отчаяние. Самое страшное в горах, это не оборваться, это — паника. Запаниковал — считай, упал. Так что давай спокойно думай. Думай — не думай… Заткнись. Выходили и из худших передряг. Что же, не хочется беспокоить, да выхода нет, прости за ерничанье…

«Отче наш! Иже еси на небесех. Да святится имя твое, да приидет царствие твое…». Горы прислушались, даже ветерок притаился где-то за валуном. Этот человек не отличался особой набожностью, скажем прямо — пик его христианства уже прошел. Его личного христианства. Но оно не ушло бесследно, оно оставило, как аксиомы, некоторые истины. Что Бог есть, что добро первично, что жить надо по возможности порядочно, по совести. С другой стороны, щеку он подставлять не намеревался и понимал, что насилие в этом несовершеннейшем из миров, увы, неизбежно. Увы. И сейчас он горячо молится. Может быть, раньше попадали здесь и другие верхолазы, может быть, даже они и молились не менее горячо, но наш герой еще и верил. Как тот раввин, что, молясь о дожде, идет на улицу с зонтиком. В тот момент его вера могла выбить в скале лестницу. «… И не введи нас в искушение, но избави нас от лукаваго». Да будет так. И спокойствие снизошло на него. И уверенными движениями по чуть видимым, а то и не видимым уступам и выступам пошел он вниз. «По воде, аки посуху». Да простится мне…

Они, конечно, были и раньше, эти уступы и выступы. И это также верно, как-то, что Виктор мог уже пару минут, как слететь вниз, собирая все камни и будоража горное эхо грохотом. Но он спустился и даже бутылку свою нашел, правда, с разодранным дном, но с парой глотков воды. И спустившись, с удивлением обернулся назад, взглянул на нависавшие шершавые горы и на свою несостоявшуюся смерть. И сказал он: «Спасибо, Господи!». И решил, по возможности, не испытывать больше судьбу.

Он вернулся из Нового Света под вечер. До этого купался, валялся на пляже, прямо на гальке, в общем, активно бездельничал. Это с виду. На самом деле он радовался, огромное животное чувство радости переполняло его. От того, что вода попала в ухо, галька нагрелась и обжигает живот, того, что он чувствует все это. Это было сродни тому, как человек, поднявшись из шахты, ловит первый глоток свежего воздуха. Те, кто постоянно дышит этим

воздухом, считают, что так оно и должно быть — воздух чист и свеж по определению. А он может быть не чист и не свеж. Однако, несколько раз вдохнув хорошего, о плохом как-то забываешь. Наш герой с ленцой съел чашку плова под зонтиком небольшого кафе, зашел в филиал Завода шампанских вин и купил там полтора литра самого простого сухого вина, всего 3–4 градуса. Погода потихоньку начала портиться. Откуда-то натащило облаков, которые грозили вскоре обратиться в тучи. М-да, неужели испортится? Почти месяц стояла без дождичка, пора и честь знать.

Вернулся Виктор, как уже говорилось, под вечер — доехал на «маршрутке». Город встретил его не очень приветливо. Облака, как и предполагалось, стали черными тяжелыми тучами и давили на город. Сумерки, и довольно мрачные, окутали его. Легкое волнение, на котором днем было так приятно вздыматься-опускаться, теперь стало полноценным штормом балла в 3–4. Волны закидывали берег венками водорослей. Чайки, истерично крича, маячили вертикально над самыми волнами.

Виктор шел из бара. Шел рано, на плече — гитара, в рюкзаке — его «комбик», в кармане — расчет. Хозяин бара убалтывал остаться еще на недельку-другую, видно, хотел сорвать все до последней копейки, но Виктор отказался. Просто отказался и все.

Федор стоял на своем обычном месте. Сакс зловеще отсвечивал в неоновых огнях реклам. Виктор вдруг увидел, что Федор, несмотря на весь свой ум и талант, совсем пацан еще. Ему бы в футбол гонять, или на велике на худой конец, а он вот — здесь. И все каникулы, наверное, так.

— Здравствуй, Федор.

— И ты здравствуй.

— Шторма идут. Скоро отдыхающие разъедутся.

— Да.

— Я расчет взял. Сезон закончился. Кто первым это понял — сэкономил силы и деньги. Шторма идут, — почему-то Виктор чувствовал себя виноватым. Будто он пришел, попользовался Городом, а теперь вот уходит. А Федор остается.

— Да.

Что тут говорить? И так все понятно. Так устроена жизнь, не они это придумали. Кто-то приезжает отдыхать и, даже если он работает здесь — оправдывает отдых, он все равно отдыхает. Даже если он сильно похож на тех, кто просто работает здесь.

— А у меня ведь идея. Не просто так я сегодня пришел, — с этими словами Виктор прошел к ближайшей палатке с ракушками, о чем-то коротко поговорил с продавщицей, и вернулся, разматывая шнур-удлинитель. — Мы все-таки сыграем с тобой «джем». И никакой твой дядя-пьяница нас не остановит.

Распаковать «комбик», подключить педаль и гитару — дело пары минут. Глядя на эти приготовления, Федор немного повеселел. Что-то вроде спортивного азарта засветилось в его глазах.

— Ну-с, приступим.

— Что-то конкретное или так?..

— Или так. Начинай.

Что ж, начинать так начинать. Федор повел джазовую тему, очень качественно. Где надо — пассажик, где надо — переход на тон выше или ниже. Одна беда — к испанской гитаре это не имело никакого отношения. Виктор так и не смог пристроить свои ритмы к этой на редкость лучезарной мелодии. Махнул рукой, остановился.

А ветер набирал силу. Начинал срывать тенты с палаток, которыми до сих пор просто забавлялся. По аллее понесло обрывки газет и последних отдыхающих. Пенные барашки с вершин волн взлетели в воздух и наполнили его солью.

Они молчали.

Палаточники быстро начали собирать свой товар. Тетка, в палатке которой они были подключены, что-то прокричала им. Виктор вышел из оцепенения и, удивленно посмотрев на нее, показал пятерню с растопыренными пальцами — еще 5 минут.

«Ушла Белая гвардия, ушла. Когда-то осенним штормовым морем. Ушла. И подлецы, и борцы за идею. Кем, интересно, был мой прадед? Обидно, если подлецом…».