Море любви

Корнуоллские торфяники, Англия, 1898 г.

Вот уже много дней, как все близкие люди покинули меня. И теперь я осталась одна, одна рядом с могилой той женщины, которая оставила неизгладимый след в моем сердце. Она так любила эти пустынные, овеваемые ветрами торфяники.

В бледно-сером призрачном свете надвигающихся сумерек, я опускаюсь на колени перед могилой, чувствуя холод земли, пропитанной дождем и туманом, проникающим во все мои члены, и не могу заставить себя уйти от нее. Тщетно пытаюсь удержать ее образ возле себя на какое-то время. Моя рука покоится на влажном, покрытом дерном холме, безжалостно покрывающем близкого мне человека. Всем сердцем и душой тянулась она к этим горячим, покрытым вереском корнуоллским торфяникам и, очевидно, была рада воссоединиться с ними.

Но даже сейчас, когда эта женщина, сыгравшая в моей жизни такую важную роль, умерла и похоронена, не могу поверить, что она навсегда потеряна, и я никогда больше не увижу ее. Мне всегда казалось, что она не стареет, и будет жить вечно, как земля или море. Иногда мне кажется, что сейчас, как и каждое воскресенье в течение многих лет, мы вместе пройдем через заржавевшие кованые ворота, сядем в ожидающий нас экипаж и поедем в Стормсвент Хайтс.

Однако, мне совершенно ясно, что расстались мы ненадолго. Скоро и я лягу рядом с ней, потому что уже стара. Но моя душа, кажется, всегда будет душой восемнадцатилетней девочки, невестой приехавшей в Хайтс. Воспоминания об этой женщине в молодости все еще свежи в моей памяти. Мы частенько стояли с ней на огромных скалах, обрамляющих корнуоллское побережье. Не раз скрашивала она тяжелые часы моей жизни.

Звали ее Мэгги Чендлер, и хотя многие считали ее скандальной женщиной, для меня она всегда оставалась подругой. Мы были связаны и кровными узами. Но сильнее всего нас связывала любовь, возникшая за долгие, полные радости и печали годы, проведенные в Хайтсе. Мы, женщины Чендлеры, как и наши мужчины, самоуверенные и смелые, любили страстно и безрассудно, не задумываясь о последствиях.

Однажды Мэгги как-то сказала, что, если б ей пришлось еще раз прожить свою жизнь, она бы ничего в ней не изменила, потому что дорожит каждой ее минутой и ни о чем не жалеет.

Порой я не понимала ее: в жизни Мэгги было столько страданий и лишений. Но теперь мне приходится сознавать, что я сама явилась творцом своей судьбы. И не надо никого обвинять за сделанный мною выбор. Хотя, иногда, кажется, что я могла бы кое-что изменить – если б только представилась такая возможность. Но, увы, тогда это было не в моих силах. Мы были людьми своего времени, такими нас сделала жизнь. И, возможно, от нас это и не зависело. Не знаю…

Знаю только то, что, как и все молодые, мы с жадностью хватались за жизнь и делали с ней то, что хотели, пытаясь хоть немного улучшить ее. А за этим обычно следовала расплата… Но грех жаловаться… Я была одной из многих и ни о чем тогда не задумывалась. А что действительно известно неискушенной молодежи о гармонии в жизни?

Сумерки уже сгустились, и стало темно. Тускло сияли ранние звезды, подернутые дымкой из-за тумана и моросящего дождя, омывающего гранитные надгробия тех, кто когда-то занимал в моей жизни так много места. Они спят вечным сном в каменистой корнуоллской земле, где скоро буду и я. Но все же, здесь лежат не все, одного нет. И, как обычно, мне становится грустно, когда думаю о нем, потому что похоронен он где-то далеко, за морем. Вся моя молодость принадлежала ему. Но не сердце. Теперь я это точно знаю.