Чтение онлайн

Она рассказывает ему о Чарли, о встрече с ним в Пятиморске и сейчас.

— Понимаешь, Игорь, как они смотрят на нас? Чего ждут? Щедрой души! Или ты думаешь, корчагинские времена прошли? Ты ведь на октябрьской демонстрации отказался транспарант нести — руки у тебя, видишь ли, мерзнут! Эх, ты-ы-ы!

Это «эх, ты-ы-ы» произнесено с таким сожалением, презрением, укором, что Кодинец скисает. И потом она его назвала просто Игорем. Все: «Гарик», «Директор Бродвея», «Кодинец», и только эта девчонка — Игорем.

— Ну что ты так кипятишься? — бормочет он. — Поднажмем. Все в наших

руках.

Лешка добреет:

— И в голове! — весело говорит она, согнутым пальцем постукивает Кодинца по темени.

— Точно, — добродушно соглашается Гарик. Он вообще легко соглашается и не обидчив.

«А может, это Кодинец насвинячил с газетой?» — приходит к Лешке неожиданная мысль. На прошлой неделе они поместили в стенгазете статью о Павле — «Человек работает», его фотографию. Чья-то рука приписала к слову «человек» частицу «ли» и поставила после нее во просительный знак.

«Нет, не он это сделал», — отвергает предположение Лешка.

В аудиторию входит профессор Кузьма Семенович Гнутов, не торопясь поднимается на кафедру.

Вот странно: известный ученый — Лешка видела — его статьи по неорганической химии в журналах, — а лектор какой-то холодный, читает «от» и «до».

Гнутов старательно вытирает цветным платком крупные капли пота на бледном лбу. Сверкнув золотым изломом очков, начинает бесстрастно:

— Сегодня мы вспомним картину свойств и взаимоотношений химических элементов, основанную на периодическом законе Менделеева и на современных представлениях о строении вещества…

Кузьма Семенович начинает писать на доске. Шея его расчерчена спад и складками, как шахматное поле. Когда он поворачивает лицо, очки так сверкают, что это мешает слушать.

Грешно первокурснику быть судьей профессора, но справедливость требует сказать: нудно читает Гнутов. Пусть они щенята в науке, «приготовишки». Но здравый смысл и у них есть. И они в состоянии разобраться: что хорошо, а что плохо.

Даже не веришь утверждениям старшекурсников, что Кузьма Семенович любит музыку. Говорят, один студент пришел к нему домой сдавать экзамен. Дома — книги, книги… Все стены в стеллажах. Отец профессора тоже был ученым… Гнутов дал студенту лист бумаги — написать какие-то формулы, а сам начал играть на виолончели. Студент писал долго, но написал мало. Гнутов пробежал глазами скудные записи и вдруг спросил бесцветным голосом:

— Вам моя игра понравилась?

— К-к-онечно, — пролепетал студент.

— Тогда повторите курс и приходите снова послушать.

Надо ж такое! Нет, наверное, придумали… Уж больно это похоже на дореволюционные замашки.

…Узкая туфля невыносимо жмет ноту. Лешка сняла ее под столом и с облегчением вздохнула. Но мерзкий Кодинец, изогнувшись, подцепил туфлю и поставил ее на подоконник.

Гнутов, конечно, ничего не заметил. Заслышав звонок, стал втискивать свои бумаги в портфель.

В аудиторию вошел Тураев и сразу же все приметил.

— Кто же эта новоявленная Золушка? — спросил он насмешливо.

Багровая Лешка поднялась. Он даже не спросил ее фамилию. По расстроенному лицу понял, что она, вероятно, мало виновата. Сделав объявление, декан вышел вместе с Гнутовым, а Лешка,

сунув ногу в злополучную туфлю, набросилась на Кодинца:

— Надо было тебе это делать!

— Эксель-моксель! Маленький лирический антракт. Даже шеф воспринял все юмористически.

Кодинец, гримасничая, с ужимками, запел:

Зимою, весною Застигнуты бедою, Готовимся мы к бою С профессорской ордою…

Если бы он знал столько формул, сколько знал строк студенческого фольклора.

Кто сочинял эти шутки, веселые и забавные песенки? Неведомо. Но они старательно передавались из поколения в поколение, выписывались в тетради, обрастали новыми строфами. Неистребимое племя шалопаев напевало свое: «Кто учит, кто учит, себя напрасно мучит»; любители выпивок обещали спустить на веревке с того света бочонок водки; университетские мушкетеры браво чеканили: «Кто идет? Мы идем — яркие таланты! Кто поет? Мы поем — дипломанты!» А во всем разуверившийся донжуан меланхолично предполагал, что если невеста уходит к другу, то еще неизвестно, кому повезло.

Да, живуч, искрометен, зол, добродушен, насмешлив, беспардонен студенческий фольклор!

…Кодинец, взойдя на кафедру, начал ораторствовать:

— Братцы! Я открыл сто третий элемент! — и глядя на, Прозоровскую — Неллин! Отличается редкостным непостоянством свойств, хрупкостью, издает пискливые звуки.

Нелька ринулась на него и стащила с кафедры.

Чарли весь этот день был под впечатлением встречи с Лешкой. Удивительный и непонятный народ! Собственно, нет, почему же непонятный? Добрый, талантливый, полон хороших неожиданностей. И люди здесь так же, как и мы, любят, страдают, веселятся, плачут, хохочут…

Он ехал в Советский Союз с любопытством и невольной настороженностью, внушенной ему отцом — почтовым чиновником. Еще в первый раз, когда Чарли был в России путешественником, возвратясь домой, восторженно рассказывал о том, что увидел, отец возмутился его фразой:

— В твоей личной карточке в ФБР теперь появилась опасная запись: «Был у коммунистов».

Нелепо. Это просто нелепо! Ну был, и хорошо, что был. Неужели же обязательно переходить в их веру? И почему мы должны враждовать: я и… Льешка? А если вот так, по-хорошему, с открытым сердцем? Они смелы. Возможно, даже смелее нас… Удивительно оптимистичны… Наверное, мои предки, открывая Новый Свет, были не таким вялыми, не с такими куцыми интересами бизнесменов, как наше поколение….

Хотя, быть может, я грешу, так обобщая. Есть ведь здоровые силы и сейчас в нашей стране!

Вскоре после приезда он часа полтора беседовал с профессора Тураевым, свободно владеющим английским языком. В блеске глаз, жестах, речи Тураева чувствуется сдержанная страстность человека, влюбленного в науку.

Во все время беседы Чарли не оставляло ощущение, что профессор… его ровесник.

Он, между прочим, сказал:

— Мы несем молодость миру…

Нет, право же, приезд сюда очень важен и нужен Чарли…