Море Дирака
Шрифт:
Вскрытие не подтвердило инфаркта. Это был просто сердечный шок. Если бы позвали врача, который жил в квартире напротив, Орт мог бы еще долго жить. По крайней мере так говорили врачи. Впрочем, медицина, как и любая наука, не может учесть всего. Она предвидит лишь общее течение процесса. И действительно, иногда можно не учитывать частности. Так, например, можно было бы предвидеть некоторые последовавшие за смертью Орта события…
Сначала никто не хотел верить. Но постепенно около дома, в котором жил Орт, собралась толпа. Большие и сильные мужчины плакали навзрыд, размазывая по щекам слезы. Все как-то сразу и неотвратимо поняли, кого они
Орт умер за несколько дней до своего шестидесятилетия, которое намечалось пышно отпраздновать. Юбилейная комиссия была срочно переименована в комиссию по увековечиванию памяти, а сданный в печать юбилейный сборник трудов лаборатории превращен в памятный.
После торжественной панихиды в зале президиума Академии наук похоронная процессия отправилась на Новодевичье кладбище. Был и Иван Фомич и тоже плакал. Он собирался выступить с речью, но его отговорили. Подольский крепко держал под руку Урманцева, который шатался от горя.
Больше ничего не произошло. Жизнь не внесла существенных корректив в схему, которую можно было набросать априори.
Пытаясь прогнозировать дальнейшие события, мы встречаем уже значительно большие трудности. Удаление во времени от узлового пункта сопровождается увеличением числа неучтенных и даже неожиданных явлений. Такие флюктуации могут в корне перечеркнуть умозрительное представление и направить процессы совершенно в иное русло. Физик бы охарактеризовал такое состояние системы повышением ее энтропии. Но для систем бесконечно больших, примером которых может служить вселенная, а тем более для явлений, протекающих в человеческом обществе, понятие энтропии малоприменимо.
Поэтому трудно было заранее предсказать, как сложатся взаимоотношения сотрудников Института физики вакуума после смерти Орта.
Когда Иван Фомич пригласил Подольского в кабинет для беседы, Михаил почувствовал неожиданное облегчение. С тех пор как умер Орт, он каждое утро испытывал тоскливое чувство стеснения и тревоги. Просыпаясь с этой устоявшейся тяжестью, он еще яснее ощущал ее, подходя к институту. Ему казалось, что оборвались какие-то робкие, но очень важные нити, соединяющие его с институтом, точнее, дававшие ему право приходить сюда. Еще ему казалось, что все вокруг сомневаются в этом его праве и каждый раз удивляются приходу молчаливого и странного человека. Он старался меньше общаться с коллегами, реже обращаться к механикам, стеклодувам, снабженцам. Интуитивно ожидая, что в ответ на какую-нибудь просьбу его спросят: «А кто вы такой и что здесь делаете?» — он предпочитал обходиться своими силами. Незаметно он сам отделил себя невидимой стеной от коллектива. Стеной, которая вначале ему только мнилась и которой, веди он себя иначе, могло не быть.
Но тяжелее всего он переживал внезапное сужение горизонта, закрытие полыхающих зарницами волнующих далей. Даже если ему и удастся благополучно довести начатую работу до конца, он тем самым сразу же обрубит последнюю связь. Впрочем, не это было главным. Он перестал чувствовать себя частицей огромной ликующей реки. Если первые ослепительные дни, когда он работал по заданию Орта, он был приобщен к ее целенаправленному потоку, то теперь он видел, как постепенно река мелеет, разделяется на отдельные рукава, подсыхает на неожиданных излучинах.
Все это и заставляло его ежеминутно ожидать решительного разговора с руководством,
— Давненько я с вами не беседовал, — сказал Иван Фомич, указывая на необъятное кожаное кресло. — Расскажите-ка мне, как там у вас дела.
— Идут помаленьку, — ответил Михаил, усаживаясь на самый кончик.
— Это хорошо, что идут… А над чем вы сейчас работаете?
— Над схемой регулировки параметров тока в сверхпроводнике.
— Как, вы все еще не бросили эту… странную затею?
Михаил понял, что Иван Фомич хотел сказать «дурацкую затею».
— Как я могу бросить дело, которое мне поручено?
— Правильно! Дисциплина прежде всего. Это я виноват, что вы потратили столько времени зря. Но за всем ведь не уследишь. А дел у меня по горло. Вот хотя бы, смотрите, — Иван Фомич указал на заваленный бумагами стол, нужно подготовить материал для Комитета по координации научно-исследовательских работ, написать два отзыва, выступить с докладом на философском семинаре… Да всего и не перечтешь. — Он махнул рукой. Но теперь вы можете считать себя избавленным от этой заведомо никчемной работы. Что бы вам такое подобрать?..
— Простите, Иван Фомич, но я не считаю эту работу никчемной. Да, кроме всего, у нас договор о соисполнительстве с Институтом физпроблем.
— Вот-вот! Пусть Институт физпроблем этим и занимается. На то они и фантазеры! Один Капица чего стоит… А мы серьезное учреждение, нам фантазии ни к чему.
— Простите, я не понимаю вас.
— А вы побывайте там, и поймете! Достаточно послушать, как у них ученый совет проходит. Все с шуточками да прибауточками. Точно детский сад какой-то… Никакого уважения к науке. Ну, да это ихнее дело… А мы такими делами больше заниматься не будем. Вашу тему я уже исключил из плана на будущий год. Мы вам поручим более серьезную работу, которая будет полезна нашему народу.
— Могу я продолжить свои исследования в нерабочее время?
— Это ваше дело. Только для того, чтобы оставаться в лаборатории по вечерам, нужно разрешение директора.
— Хорошо. Я попрошу такое разрешение.
— Вот это молодец! Люблю увлеченных людей! В науке без увлеченности нельзя… Но и про трезвость забывать нельзя. Про трезвость! Мы должны быть очень трезвы и бдительны. Вы думаете, я это так с вами говорю, просто потому, что не хочу, чтобы вы, проработав год-два, остались с носом? Не-ет, я знаю, о чем говорю. Ведь то, чем вы сейчас занимаетесь, — это чистейшей воды идеализм! Вы поняли? Идеализм!
— Позвольте! Ведь эту тему поставил Евгений Осипович…
— Ну и что? Ну и что, я вас спрашиваю? Вы думаете, великие люди не ошибаются? Ошибаются. Евгений Осипович, имя его для нас всех священно, был очень увлекающийся человек. Вы его, может, один раз видели, а я с ним двадцать лет проработал. Двадцать лет! И он прислушивался к моему мнению. Будь он жив, он бы сам сейчас отказался от этой идеалистической идеи.
— Но при чем тут идеализм?!
— Как при чем? Вы разве не понимаете, куда ведет идея о двойственности мира, о дуализме вещества и пространства? Впрочем, я забыл, вы ведь не физик… Откуда вам об этом знать?