Чтение онлайн

[Год 1260. Август, 13. Вечеря]

– Что хотели эти люди? От Гано я не жду ничего доброго.
– Кьяра натянула одеяло на плечи и легла мужу на грудь. Бокка притянул жену за шею и поцеловал кончик носа.

– Это мужские дела, женщина.

– Мужские?
– Кьяра требовательно заглянула ему в глаза.
– Тогда почему от ваших мужских дел всегда страдают женщины?

– Потому, что Господь, сотворив мир, назвал нас одним целым. Разделять долю мужчин - такова судьба женщин от века. Почему я тебе

это должен говорить?

– А если мы разделяем вашу судьбу, почему мы не можем хотя бы попытаться её изменить?

– Потому, что вы женщины, и этим всё сказано, - Бокка хотел снова поцеловать её носик, но она сердито отстранилась.
– По моему, я и так тебе слишком много позволяю. Другой бы уже поколотил тебя за такие вопросы.

– Я не за другим замужем, а за тобой, - резонно возразила Кьяра.
– Я не хочу тебя потерять. Не хочу, чтобы страдал ты, и не хочу страдать сама.

– Так и будет, - он убрал тёмный локон её волос, щекочущий его лицо, нежно заведя ей за ушко.
– Потерпи, Кьяритта, совсем немного осталось. Скоро всё изменится, очень скоро.

– Что они тебе предложили, муж мой?

– Всё-таки тебя следует поколотить, - вздохнул Бокка.
– Ладно, ладно. Они... Они хотят, чтобы я пошёл на предательство, Кьяра. Чтобы я предал Фиренцу.

– Что?!
– Кьяра рывком села на его ногах. Покрывало соскользнуло по её спине, обнажённые полушария грудей, качнувшись, сверкнули белизной в лунном свете. Она, как будто и не заметив, впилась ногтями в кожу на его бёдрах.
– Предать Фиренцу? В битве?

– Да, - Бокка, поморщившись от боли, кивнул.
– Так они хотят...

– Значит, можно... Можно... Но как? Как ты сможешь?

– Меня назначили... почти назначили одним из трёх командиров полусотен... ну, так называется, на самом деле будет три раза по три десятка, и ещё десяток капитана гвардии. Гано и... тот, второй, хотят, чтобы я набрал в свою полусотню тех, кого они укажут...

– И вы ударите проклятым фирентийцам в спину!
– почти закричала женщина. Её хищно-радостное лицо вдруг стало Бокке неприятным. В первый раз за все эти годы.

– Нет, я не...

– Вы ударите им в спину! Будете убивать этих мерзких ублюдков, резать их, как свиней!

– Нет, Кьяра, я не...

– Скажи мне, что ты согласился, муж мой! Скажи мне, что это так! О, если это так... Я буду молиться за тебя! Я буду молиться за победу... Твою победу, муж мой! Я буду молиться за тебя! И тогда, даже если тебя убьют... тогда... Я буду молиться за тебя...

[Год 1260. Сентябрь, 3. Первый час]

Три пары быков затащили огромную повозку на холм и встали на самой вершине Монтаперти. Белые покрывала на их спинах и боках, украшенные алыми лилиями и вышитые золотом по краям, напитались едким бычьим потом. Вексилиумы Фиренцы с такими же лилиями, поднятые на высоком, в три роста, флагштоке, трепетали на утреннем ветру. Гвардия начала выстраиваться вокруг кароччо: копейщики - в каре по полусотням, латная конница - тремя отрядами в линию и ещё одним десятком позади. Конная сотня гонфалоньера располагалась справа. Остальное войско становилось в боевые порядки вниз по склону, обращённому к неприятелю. Горожане-таки

научились за два месяца удерживать строй и действовали при перестроении почти слаженно. По крайней мере плотный ряд щитов распадался не всегда.

Лица ополченцев светились от предвкушения поживы в покорённой Сиене. В войске Фиренцы царило приподнятое настроение. Фирентийцы ожидали скорую и лёгкую победу: сиенцев, как все знали, чуть не в два раза меньше, и позиция их заведомо проигрышная - внизу. Туда и стрелы дальше полетят, и таранный удар сверху-вниз, что копейщиков, что конницы, удержать гораздо труднее. В гуле возбуждённых голосов Бокка, командующий полусотней гвардии правого фланга, то и дело различал радостные выкрики, не сулящие сиенцам ни пощады, ни милосердия

– Черти бы их подрали, - вполголоса яростно ругался Гано, назначенный, по рекомендации Бокки десятником, и сейчас нервно сжимавший поводья рукой в латной перчатке рядом с полусотником.
– Что они делают? Им же ещё и солнце будет в глаза...

Солнце действительно поднималось в небо из-за спин фирентийцев, бросая перед ними длинные тени.

– Сиену нынче может спасти только чудо,- хмуро согласился Бокка. Его настроение было далеко не радужным. Он не хотел и не собирался идти на измену, но, когда заговорщики раскрыли ему свои планы, он не сдал их властям, как следовало. Это ещё можно было объяснить: ведь сам он ничего бесчестного не делал, а вот сообщи он в Барджелло, то было бы прямое предательство друга. Но он к тому же сформировал свою полусотню из тех, на кого указали Гано и тот многознающий сер секретарь. А вот это уже было весьма близко к измене. Почему он согласился сделать это?

– Выходят, - напряжённо сказал Гано.

В полумиле от них из-за холма Рополе в низину начало выходить войско Сиены. Слаженности в их действиях было ненамного больше, чем у фирентийцев, но, поскольку их было меньше, построение заняло у них гораздо меньше времени. Вот появилась кароччо Сиены, чью гвардию составляли только около двух сотен конных рыцарей и толпа монахов. Крики фирентийцев усилились, но тут же послышались недоумённые возгласы: что-то у сиенцев случилось, и уже построившиеся отряды начали уходить с поля, а им на смену из-за холма выходить другие.

– О Господи, - взмолился Гано.
– Вразуми их! Они не могут быть такими кретинами!

– Невольно возникает вопрос, - мрачно заметил ему Бокка.
– А на той ли ты стороне... Не так ли, друг мой?

Почему он пошёл на измену? Из страха, разумеется. Любящие всем сердцем всё и всегда делают из страха. Из страха обидеть любимого человека, из страха сделать ему больно, из страха показаться недостаточно достойным, недостаточно красивым, недостаточно сильным, недостаточно заботливым... И все эти мелкие, по сути, страхи - лишь крошечные осколки одного единственного Большого Страха. Огромного, как вся созданная Творцом бесконечная Вселенная, страха потерять свою любовь. Кьяра была для Бокки той самой любовью, ради которой идут на всё. Она и дети. Но в первую очередь всё же она. После поражения он остался ради неё в осатаневшей от злобы Фиренце. Нищим и гонимым, да, но он не сбежал, как другие, и не утянул за собой в безнадёжные скитания. Он согласен был забыть о своём благородном происхождении и заниматься любым трудом, чтобы она не знала нужды. Он просил и унижался перед вчерашними ничтожествами, обивал пороги цеховиков и нотариусов, ходил в ночные стражи по улицам города, делал всё, что мог. Но всё это оказалось более не нужным ей. Кьяра превратилась в одержимую жаждой мести ведьму, и более ничто её не интересовало.