Чтение онлайн

– Она все утро спала. Подробностей мы не знаем.

Я осторожно закрываю за собой дверь в палату, она пробуждается.

– Bonjour!

Голос у нее усталый и бесцветный. Сиделка приносит в палату стул.

– Merci.

Я подвигаю его поближе к кровати.

– Ну, говори же… Я хочу слушать тебя…

– Анн-Клер, я видел кое-кого… Другого такого сходства быть не может, это была просто ты, совершенная копия.

– Monpti, – говорит она неожиданно и приподнимается. – Monpti, когда я умру, не покупай мне цветов, позаботься лучше о себе. Ты такой легкомысленный.

– Ты с ума сошла? Как тебе в голову

такое…

– Скажи, он меня здорово накажет?

– Кто?

– Всемогущий.

– Не говори чепухи! Когда ты выйдешь из больницы, мы тут же уедем. Ты поедешь со мной в Венгрию и больше не будешь работать… Дунай – красивая широкая река, а Будапешт очень красивый город. Небо всегда синее-синее. Дождь идет редко. Горы тоже есть. Часть Будапешта такая же романтичная, как старый Монмартр вокруг Сакре-Кёр, но намного красивее. Там нет никаких увеселительных кабачков и заведений, переулочки тихие и чистые. Там живут старые люди, они крестятся, когда в полдень звонят колокола церквей и их звон тянется над старыми домиками, которые выглядят как пахнущие лавандой беловолосые матушки в белых фартучках. Зимой выпадает много снега, и тогда весь город белый. Воздух бодрящий и свежий. Жизнь размеренная, не такая беспокойная, как здесь. Люди ходят намного медленнее. В кафе можно по-настоящему посидеть и даже получить любые газеты. Есть и французские газеты и журналы. Женщинам говорят «целую вашу руку» и любят французов. Ты увидишь, все будут тебе рады… Венгры приятны и вежливы, в трамваях мужчины уступают дамам места. Все красиво одеты, и многие говорят по-французски. Женщины при встречах целуются и ни о ком не говорят зло. Все венгры порядочные и любят друг друга.

– Там ты был маленьким ребенком?

– Да.

Она молчит некоторое время.

– Monpti, я боюсь, что потеряю свою работу… Ты сходишь в бюро и скажешь, что случилось?

– Анн-Клер, я женюсь на тебе. Она начинает плакать.

– Отчего ты плачешь?

– Ты говоришь это только… потому что… потому что я больна.

– Неправда, я люблю тебя… Ты хочешь?

– Да… я знала, что ты когда-нибудь спросишь об этом… только не думала… что здесь… на больничной койке…

– И из-за такой чепухи ты плачешь? Я не пойду в бюро, тебе уже не нужно будет работать…

– Нет, ты должен сходить… Я хочу работать, пока ты не возьмешь меня с собой… Это будет такое счастье – считать дни. Но до этого нам надо собрать немного денег. Я буду экономить. Раздобудь мне карандаш, Monpti, и немного бумаги. Я точно рассчитаю нашу жизнь.

Она становится совсем оживленной.

– Дай мне сумку мою… сюда… пожалуйста… Она извлекает блестящую вещицу.

– Monpti, купи себе обручальное кольцо. У меня уже есть.

И тут же надевает свое кольцо. Она улыбается.

– Я всегда это знала, только не верила никогда, Monpti. Захвати с собой завтра молитвенник, тот, что я подарила тебе на Рождество. Принеси. Если ты меня хоть немножко любишь, ты принесешь молитвенник.

В конце улицы Сен-Жакоб неожиданно кто-то преграждает мне путь. Старик нищий. Которому я однажды дал пятнадцать франков.

Он пьян в стельку, от него за версту разит перегаром, и он едва держится на ногах.

Я хочу молча увернуться от него, но он не дает мне пройти.

– Я однажды

парню… ик!.. которому я влепил пощечину… ик!.. он получил свое… ик!..

Он сплевывает.

– Убирайтесь прочь!

– Ты… хочешь двадцать су… э? Не говори, что я… плохой собутыльник…

Он, шатаясь, плетется за мной.

Я убыстряю шаг. Он рычит мне вслед:

– Ты! Esp`ece de m'et`eque! Иностранная собака! Вот нализался…

Сперва я отправляюсь в справочное бюро больницы и спрашиваю об Анн-Клер. На этот раз опять ничего определенного мне не говорят. Почему они тут все такие скрытные?

Когда я вошел, она спала. Сегодня она выглядит намного хуже. Лицо бледное, щеки ввалились. Руки бессильно вытянуты поверх одеяла. Я не хочу ее будить; замерев, стою возле кровати.

Проходят минуты, потом четверть часа, она не открывает глаз.

На ночном столике, рядом с ее сумочкой, лежит лист бумаги, весь исписанный цифрами, рядом карандаш, который она просила принести. Наверняка она высчитала, сколько она сможет сэкономить от двух франков при почасовой оплате.

Я не стану говорить ей, что вчера ближе к вечеру я побывал в ее конторе: они не собираются брать ее обратно. На ее место уже взяли другую. Бог мой, кому ты теперь рассчитываешь счастье?

Не знаю, как долго я стою здесь, но побаиваюсь, что скоро кончится время посещения и мне придется уйти, не обменявшись с ней словом.

Я осторожно дотрагиваюсь до ее руки.

– Ma petite! Моя маленькая! Анн-Клер!

Мне приходится довольно долго будить ее, наконец она открывает глаза.

– О!

– У тебя слабость?

– Ты давно здесь? Почему ты ничего не сказал?

– Как ты себя чувствуешь?

– Я немного устала. Ты принес молитвенник?

– Да.

– Дай сюда! Подожди! Раскрой его! Все равно где. Она медленно высвобождает руку из-под одеяла и вцепляется пальцами в молитвенник. Она разрывает, рвет в клочья и мнет страницы изо всех оставшихся у нее сил.

– Ты с ума сошла?

– Молчи! Этот молитвенник ты сейчас же разорвешь, немедленно. Разорви его!.. Мне кто-то дал его… Я не хочу, чтобы он оставался у тебя… Разорви его… Если ты любишь меня, ты разорвешь его! Мне его дал один мужчина… Тогда я еще не знала тебя… Прости… что я тебе подарила эту книгу… но у меня… совсем не было денег…

– Не надо плакать из-за таких глупостей.

– Я такая скверная…

– Не говори больше, иначе ты устанешь…

– Теперь у тебя нет рождественского подарка…

– Если ты не перестанешь плакать, я уйду…

– Дай мне руку.

– Ну, улыбнись же. Вот так. А ну-ка еще веселей.

– Monpti, я умру… Принеси мне три красных апельсина…

– Сейчас?

– Нет. Завтра рано утром.

– Здесь пускают посетителей лишь в час дня.

– Но ты должен прийти уже утром. Только спрячь апельсины получше, а то у тебя отнимут их…

Ночью я видел странный сон.

Анн-Клер стояла на высокой скале, я пытался вскарабкаться к ней. Выступы камней обламывались у меня под руками, когда я цеплялся за них, и с глухим грохотом падали позади меня в бездну. Каждую секунду я снова сползал вниз, окровавленные руки уже не удерживали меня на скале. Силы мои были уже не исходе, я задыхался. Анн-Клер стояла высоко наверху и лишь улыбалась, глядя куда-то вдаль, словно мы были совсем незнакомы.