Чтение онлайн

Пустырь, заросший сорняком...

Поводыри, слепцы, котомки,

рука с зажатым пятаком...

Здесь всё запомнилось, и будет

сынишкой желчного врача

рассказано живущим людям,

без лжи и шёпота, — с плеча!

Рассказчик мал: ему лет восемь.

Но разве мало восемь лет,

когда о том, что не выносят,

он знает не один сюжет?

О чём не ведают в салонах

и даже слышать не

хотят,

там, где голубят пустозвонов,

вдруг загудит его набат.

Он станет притчей во языцах,

его услышат тьма и свет,

и он иуд увидет в лицах,

но это будет в двадцать лет.

А нынче голос хриплый, резкий,

опять клянёт его с крыльца,

и мальчик, Федька Достоевский,

бежит за флигель от отца.

Глава вторая

Карьера канцелярской крысы —

зарыться в ворохе бумаг,

жить исправлением описок,

пугаться взглядов: «Что не так?»

Не так, как надо, выступаешь

и кланяешься невпопад,

не так на плане намечаешь

карьеру, чин и цепь наград.

Трудись хоть до седьмого пота

над циркулярною горой.

Нам всяких благ сулит работа,

в итоге плата — геморрой!

Глава третья

Очнувшись после перевода

судьбы Евгении Гранде,

он поднял взгляд на сырость свода,

на стены в серой наготе.

Но тяжесть нового сознанья

заныла с рук уйти в тетрадь.

Он только начал воскресать,

но захлестнуло мирозданье.

Глава четвёртая

Уйти в отставку, как игрок,

поставив ставку на талант?

А если подвёдет итог,

сфальшивит в ноте музыкант?

Не будет денег и жилья,

иль на худой конец — чердак,

И скажет Жизнь: «Ты — или я!

А вместе нам нельзя никак».

Уйти в отставку или жить,

вычерчивая путь слуги?

Или туда, где рвётся нить

с благополучьем и долги?

Но вот исписаны листы,

и дышит рукопись строкой.

Уйти в отставку, в век мечты

укрыться и найти покой?

Глава пятая

Читатели — народ капризный.

Прочтут, забудут, зашвырнут.

Им подавайте катаклизмы,

убийства,

страсти, но не труд.

Труд в канцеляриях приелся,

рабочих выжал в куль костей,

И этот адский день терпелся

за том бульварных повестей.

Там было всё красивей, лучше,

и даже в царских кабаках

читали книги о Гаркуше,

парижских тайнах и ворах.

Глава шестая

У Петрашевского в кругу

юнцов и мудрецов

не славословят и не лгут,

а говорят в лицо.

Здесь боль и истина одна:

народу нужен хлеб!

Русь в кандалах, и в том вина

душителя судеб.

Душитель — царь и свора псов,

вцепившихся в народ.

Перетрясти бы до основ

помещиков, Синод!..

Не повторить сенатский бунт,

а всё решить умом…

По пятницам здесь свечи жгут,

дрожит от споров дом.

Глава седьмая

Чтоб не сойти с ума перед расстрелом,

за ночь до вознесенья в никуда,

не спал писатель и перо скрипело —

то Достоевский торопил года.

В последний день, в пути на гильотину

Андрей Шенье заканчивал сонет,

чтоб, если не пройти до половины,

то жизнь прожить до капли, как поэт.

Когда стрелялись, вешались и гибли,

исхода и друзей не находя,

когда кричали журавлям и хрипли

в молитвах, сочинённых загодя,

тогда прощалась каждая ошибка

не человеку - времени его,

и что казалось странным или зыбким,

прочлось первопричиною всего.

Глава восьмая

Что значит минута, когда ты в тепле,

когда есть в запасе другая?

Бумага и перья лежат на столе,

а мысли приходят и тают.

Минута — не время! Расчет на часы.

Душа полюбила уют.

Но странно, когда на земные весы

бросаются двадцать минут.

Иссякнут минуты — погаснут миры.

Свинцовые точки над «и»

серьёзно, без шуток и детской игры,

поставят печати свои.

Надели мешки, прикрутили к столбам.

До выстрела двадцать мгновений.

Погибших за правду причислим к Христам.

Когда же конец причислений?