Молоты Ульрика
Шрифт:
— Оружейники освятят для тебя новый молот.
— Да… это было бы здорово. Старый-то свое отслужил — сам помнишь, как.
— Оставайся здесь, Ягбальд. Я найду Верховного.
Левенхерц ушел, и Эйнхольт снова упал на колени перед Великой Шкурой. Его пальцы сводила судорога. Шрам пронзала острая боль. Разум снова и снова затуманивали картины битвы при Хагене.
Зеленокожие. Белые, острые клыки. Ивы. Драго. Крик. Удар. Тень деревьев.
«Не заходи в тень».
— Все никак не успокоишься, Волк? Старческий голос разбил тишину капеллы. Эйнхольт взглянул вверх. Это был тот древний, хрупкий старик в капюшоне, которого
— Отче?
Эйнхольт предположил, что Левенхерц послал священника к нему, а сам ушел искать Ар-Ульрика. Хрупкая фигура приблизилась к нему, придерживаясь одной костлявой рукой за стену часовни. На Эйнхольта упала длинная тень, и он непроизвольно отстранился.
— Эйнхольт Разорвавший чары. Разбивший Челюсти. Ульрик доволен тобой.
Эйнхольт помолчал, глядя на свои колени.
— Да, так вы говорите… но в вашем голосе есть что-то… словно вы не довольны мной, отче.
— Мир, вся эта жизнь учит человека, что он должен приносить что-то в жертву. И чтобы жертвоприношение наделило человека силой, жертва должна иметь для него особую ценность. Вещи, жизни, люди. Все равно. Я считаю, что самым ценным для Храма Волком из всех ныне живущих является тот, кто разбил Челюсти Ульрика и развеял тьму. И это ты, Эйнхольт.
Эйнхольт встал. Пульсирующая боль в растянутой руке была просто невыносимой.
— Да, отче, это я. Что из того? Вы считаете, что я каким-то образом стал иным человеком, чем раньше? И что мое деяние придало мне какое-то особое значение? — Эйнхольт старался, чтобы в его голосе не было слышно страха, но именно страх, первобытный и всепоглощающий, он сейчас испытывал. Ничто в этом святом месте не могло приободрить его. Слова старого жреца непонятным образом лишили его спокойствия. — Вы говорите так, будто я теперь обладаю каким-то могуществом…
— История нашего Храма, нашей империи — даже всего мира — рассказывает нам о многих людях, которые поднялись над простыми людьми благодаря своим свершениям. Защитники, спасители, герои. Немногие выбирают эту роль. Еще меньше людей готовы к тому, что эта роль на самом деле означает. Твой поступок сделал тебя героем. Это твоя судьба. Кровь героев более свята, чем кровь простых смертных. И для невидимого мира такие люди излучают особый свет.
Эйнхольт открыл было рот, но звуки умерли, не родившись; он дрожал, дыхание участилось.
— Н-невидимый мир? Только сегодня утром в Храме я рассказал вам о словах мага, о том, что невидимый мир знает меня, о том, что невидимый мир сказал магу мое имя. И вы велели мне забыть о словах Шорака. Отбросить это как пустой вымысел. А теперь… вы повторяете мага.
— Ты неправильно меня понял. Храмовник…
— Не думаю! Что это, отче? В какую игру вы играете?
— Успокойся. Нет никакой игры.
— Тогда, во имя Ульрика, отче, что же вы мне наговорили?
— Тебе просто надо понять свое предназначение. Увидеть свою судьбу. Жребий, выпадающий немногим. Отыщи свою судьбу, и твой разум обретет покой.
— Но как?
— Ульрик всегда изумляет меня, брат. Одним он задает вопросы, другим вкладывает в руки ответы.
— Что это значит? — проревел Эйнхольт еще громче и озлобленней, чем раньше.
Старик поднял трясущиеся, хрупкие руки в успокаивающем жесте.
— Ульрик задал тебе вопрос. Ответ на него он дал другим.
Эйнхольт схватил жреца за ворот его рясы и сжал его так, что старик начал
— Каким другим?
— Мне больно, Волк! Мои кости!
— Каким другим?!
— Моргенштерн. Моргенштерн знает ответ.
Эйнхольт отбросил жреца в сторону и вырвался из часовни. Пантеры, Волки и почитатели Ульрика, которые были в Храме, ошеломленно глядели на Волка, мчавшегося из полковой часовни к выходу, при этом старательно огибая каждое пятнышко тени, бегущего по полосам света, падавшим из западных окон Храма.
Эйнхольт чуть не сбил с ног Арика, поднимавшегося в Храм.
— Моргенштерн где?
— Эйнхольт?
— Моргенштерн, Арик! Где он?
— Сменился с вахты, старина. Ты знаешь, что это значит…
Эйнхольт помчался дальше, снова едва не повалив Арика на ступени.
Ни в «Рваном покрове», ни в «Медниках» его не было. В «Лебеде и Парусе» его не видали с прошлого вторника, и он задолжал этому кабаку пару монет. Мрачный кабатчик в «Тонущей Крысе» сказал, что Моргенштерн зашел недавно, выпил слегка и отвалил в поход по альтквартирским трактирам.
В Альтквартире Эйнхольт оказался, когда день шел к вечернему звону, а солнце — к горизонту на западе. Эйнхольт мчался по крутым улицам и неровным, замшелым ступеням Мидденхейма, а последние прохожие расходились по домам и тавернам, избегая оставаться на улице после захода солнца. С каждой секундой Эйнхольту становилось все труднее избегать теней. Он прижимался к восточному краю каждой улицы и каждого переулка, двигаясь по последним светлым полосам, высвечиваемым солнцем, еще не спрятавшимся за крыши домов. Эйнхольт не пошел по трем улицам, которые были полностью затенены. Но он продолжал идти.
«Ты отважный человек. Не заходи в тень».
«Карманник». Фонарь зазывно освещал вход, хотя солнечные лучи еще плескались на перекрестках. Обезумевший от напряжения этого дня, он бросился к фонарю и ворвался в бар так резко, что все посетители обернулись ко входу.
— Моргенштерн?
— Здесь был час назад, сейчас должен быть в «Дерзкой Барышне», — сказала девчушка, разносившая пивные кружки. Она отлично знала, что ее хозяин никаких проблем с Храмом иметь не желает. И не он один.
Эйнхольт бросился вон из этой таверны и побежал по улицам — так одинокий волк убегает от своры гончих. Боль в руке была забыта — другие чувства были сильнее ее. Он ловил каждое озерцо света, стремительно огибая быстро растущие тени раннего осеннего вечера.
Гром. Отдаленный раскат грома. Как копыта.
Он с шумом вломился в «Дерзкую Барышню», стоявшую у самого подножья городских склонов, в самом глубоком закоулке Альтквартира. Он столкнул двух выпивох со скамьи, когда ворвался в дверь кабака. Рыцарь поднял их и сунул в изрыгающие проклятия пропитые лица несколько монет Злобное рычание сменилось настороженной тишиной, когда они увидели, кто их побеспокоил.
— Волк Моргенштерн здесь?
Прямо перед ним возникла напудренная распутная баба с несколькими почерневшими зубами, в грязном берете, вонявшая застарелым потом, запах которого не мог перебить даже целый флакон духов, хотя именно столько она на себя и вылила. Она оскалилась в похотливой щербатой улыбке и выпятила грудь, затянутую в платье с большим вырезом.