Чтение онлайн

Кривясь, Ефим натянул фуражку на лоб. Тяжел и страшен был предсмертный взгляд питерского большевика…

Однако дело сделано. Ефим готовился к нему долго, напрягаясь, точно боевая пружина, сила удара которой зависит от степени сжатия.

К Георгиевской слободе подъехали шагом, чтобы не вызывать подозрений. В сонных улицах ютился мрак, изредка попадались зажженные фонари. Нет, здесь еще не знали об участи отряда Быстрова.

Сквозь тонкие косы плакучих ив блеснули воды Низовки.

— Стой,

кто такие? — раздался громкий окрик на мосту.

Но, заметив Ефима во главе обоза, часовой отступил с дороги. Притихшие унтера миновали заставу. Франц, сидевший на последней повозке, слышал, как часовой кому-то говорил:

— Эх, должно, порастрепали наших…

Мокрые, храпящие лошади рывками брали крутой подъем к центру города. Вот и базарная площадь. Показались ярко освещенные окна исполкома.

Ефим вспомнил слова Клепикова:

— Действуй смело! В городе у нас много друзей! Я рассчитываю на помощь Союза офицерства… Будьте моим сигналом к сражению!

«Посмотрим, Октябрев, чей козырь старше», — думал Ефим, выдергивая из кобуры маузер.

Он поймал злобным взглядом окно председательского кабинета, изогнулся, по-звериному готовый к прыжку.

Двуколки остановились.

Ефим соскочил на мостовую, кинулся в парадное. За ним посыпали унтера с винтовками, дюжие и хмельные, сгрудились у входа. Они лезли, толкая друг друга, распирали дверные притолоки, и Ефим живо представил себе, какая резня начнется сейчас в этом доме, во всем городе, в целом уезде…

То же самое подумал и Франц, слезая с повозки. Однако мысли его не отличались бритяковским злорадством. Напротив, мадьяру была чужда подлая затея мятежников… Франц поднял винтовку и выстрелил. Иного способа предупредить людей, которым угрожала гибель, не имелось

Исполком сразу наполнился шумом, беготней. Послышался голос Октябрева:

— Без паники, товарищи! С оружием — ко мне! Октябрев показался у раскрытого окна и швырнул гранату. Возле парадного, в толкотне бандитов, ахнул взрыв.

Бой разгорался внутри здания. Сухо трещали автоматические пистолеты. С лестницы катились клубками схватившиеся врукопашную.

Настя дралась вместе со Степаном. Смертельная опасность поставила их рядом, скрепила давнюю дружбу огнем. Подняв кем-то оброненный карабин, Настя бежала по темной лестнице, и чувствовала близкую поступь Степана, неодолимо-твердого, с наганом в руке.

Мятежники отступали, спотыкаясь о трупы…

— Спасайся, кто может! — орали внизу.

В провал двери глянуло мутное небо. Налетевший ветер гнал дымящиеся облака. Пахнуло сырой прохладой утренней зари.

Город очнулся от забытья. Галопом неслись кавалеристы эскадрона Безбородко. В оконных стеклах отражались вспышки выстрелов. Испуганные горожане гремели ставнями и дверными

запорами, чуя беду.

Враг был здесь. Он рассеялся повсюду. За каждым углом, за тумбой, за погасшим фонарем притаилась смерть.

На белом булыжнике мостовой тянул раненый:

— А-а-а-а-а…

Один из налетчиков, перемахнув улицу, с ловкостью кошки вскочил на забор. На нем трепыхалась исполосованная в схватке кожаная тужурка. Он оглянулся, и Настя узнала Ефима.

Николка остался единственным работником в Бритяковом хозяйстве. На нем лежала обязанность ухода за скотом, охрана двора, риги, ометов и сеновалов. Только амбары предусмотрительная Марфа держала на замке. Проводив к мятежникам Петрака и Ваньку, она окончательно завладела домом. Ни одна поденщица не уходила от нее без слез.

— Погоди, мы вам пропишем свободу! — грозилась Марфа.

Она снабжала мятежников самогоном и пирогами. Кроме Аринки, ей помогала сморщенная, красноглазая старостиха, жена Волчка. В каменной клети они устроили целую винокурню.

После разгрома отряда Быстрова деревня затаилась в ожидании вестей. Ночами люди влезали на крыши, перешептываясь и вздыхая, следили за полыхающими отсветами пожарищ.

Бандитские налеты были внезапны и жестоки. Кулацко-эсеровские головорезы держали население в постоянном страхе.

Жердевцы неохотно вступали в армию мятежников. Голодные, одичавшие от постоянного преследования, они боялись за жен и детей, за покинутые на произвол судьбы хозяйства. Одним из последних сдался Огрехов. Он подошел в поле к отцу, пасшему стадо, и тряхнул нечесаной рыжей бородой.

— Эх, пропадает урожай! Кабы знать, что эдакая напасть… с зеленцой бы сняли!

— Кабы знал, где ушибешься, соломки бы подостлал, — насмешливо отозвался Лукьян, рассматривая Федора, опершегося на вилы-тройчатки.

Он не мог понять, какая сила толкнула Федора на погибель. Не в пример другим сыновьям, рассеянным по чужбине, Федор был домовит, работящ, обременен семьей. На испуг его тоже не возьмешь. Неужели поверил Клепикову?

— Тебя царь-паук и тот не брал на войну упрекнул Лукьян. — Оставил при малых детях! Кто же теперь гонит?

— Я для близиру иду. Одна видимость…

— Сидел в хлебах без видимости, и хорошо.

— До каких же пор сидеть? Пока сумка на боку вырастет?

— Жадность тебя режет, окаянная! — Лукьян засунул руку под зипун и поскреб тощую грудь. — Жадность из человека Иуду сделала! Сам я простой, а народил жадных, и отого пропадает огреховский род!

Федор ушел. А на следующий день проезжавшие через Жердевку раненые мятежники рассказывали, что видели Огрехова в окопах, возле адамовской мельницы.