Чтение онлайн

— Которые понесли раненого комбата?

— Вот вот. Этого комбата наши парни подобрали южнее Орла и ночью плыли с ним в лодке по реке через весь город, кишащий деникинцами. Здорово придумано?

— Да-а! Смекалкой ребята не обижены, — и Семенихин опять, как раньше при виде Федора Огрехова, удивился, что люди эти, одетые в пропотелые шинели, вовсе не замечали своего подвига и меньше других походили на героев.

Разговор о лазарете, готовый превратиться в острую стычку, командир полка не возобновлял. Только хмуро и неодобрительно косил взглядом

на шинель комиссара, проколотую у плеча.

Подошел Терехов, сверкая еще не остывшими от боевой схватки смолисто-кипенными глазами. Попросил разрешения зачислить в батальон старых знакомцев: Бачурина, Касьянова и Николку.

— Люди просятся обратно ко мне. Видать, после Кшени лиха хватили… До настоящего дела тянутся!

— Бери, — согласился Семенихин. — Да не теряй больше!

Обозленные неудачей корниловцы стреляли из серой, затопленной студеным туманом лощины. Но подавленно-нервный огонь их не причинял красноармейцам вреда.

Облюбовав удобный бугорок, Николка тотчас установил трофейный пулемет и дал ответную очередь в сторону врага.

— Что, парень, благодаришь за гостеприимство? — усмехнулся Степан.

Николка крутнул головой на тонкой шее, рассудительно сказал брату:

— У нас белым — одна цена! Поглядишь на них издали — банда! А вот между собою они, если хочешь знать, совсем люди различные. Я видел офицера — его называли «поручиком от сохи»… Камардин фамилия.

— Наверное, кулацкий сынок, — заметил Степан. От таких всегда отворачивались чистокровные бары.

— Нет, Камардин — учитель из Батайска. Очень правильный человек: над пленными не дал издеваться… Заграничного обмундирования не носит, погоны себе карандашом на плечах нарисовал. И храбрый—сами марковцы признают.

— Ага! Идейный, значит. Ну, для нас безразлично, кто там прет на Москву по идейным соображениям, а кто — в шкурных интересах. Идеи тоже бывают разные… Словом, ты целься лучше и бей подряд!

Николка промолчал. Вдруг он, что-то вспомнив, начал распоясывать шинель, подаренную Севастьяном Пятиалтынным. Озябшие пальцы плохо слушались, высвобождая из петель латунные пуговицы английской работы.

— Братка, дай-ка ножичка!

— Зачем?

— Дело есть…

Взяв перочинный нож, мальчуган расстегнул рубаху и распорол воротник.

— Кажись, не промокла… На!

Развернув бумажку, Степан узнал почерк Насти. Он читал, вытирая мокрый от волнения лоб:

«…недавно к нам в отряд прибыл Федор Огрехов. Привела Матрена. Теперь у них началась своя жизнь. А Клепикова похоронили в деревне Каменка. Там он скрывался у кулаков до самой смерти и, говорят, какой-то доктор приезжал из Орла его лечить… В коммуне опять хозяйничает Витковский, но мы следим за ним. Забота наша — как лучше помочь Красной Армии. Обо мне не беспокойся. Жду, Степа, кончайте там скорее!»

— Откуда это у тебя? — спросил Степан переводя взгляд с записки на Николку.

— Как откуда? У наших был.

— Постой… Разве Настя не уехала с коммуной?

— И

Настя, и отец, и много еще коммунаров остались. Отряд партизанов создали. Гранкин там пулеметчиком.

«Настя! — подумал Степан. — И тебя война разлучила с детьми, с домашним кровом».

До прихода Николки у него была надежда, что семья целиком эвакуировалась в глубь страны. Он грустил о родных, но утешался мыслью, что они в безопасности. И вот мысли пошли вразброд… Степан представлял себе трудности партизанской борьбы. Представлял скитания детей с беспомощной старухой… Где они? Есть ли крыша над ними в такую непогоду?

В морозной седине октябрьского утра грохнул первый орудийный выстрел. Его повторило раскатистое эхо лесов, долины, рек и волнистых степных косогоров. За первым выстрелом ударил второй, третий. И вдруг, сотрясая землю, забухало и застонало все пространство от Орла до Дмитровска. Все новые и новые батареи включались с обеих сторон в гигантскую огневую работу. Маневрируя по железнодорожным путям, били залпами бронепоезда. Стальные жерла орудий «Канэ» силились заглушить русскую артиллерию.

Степан напряженно смотрел в туманную даль, за Оку, где сейчас двигались навстречу врагам полки Ударной группы. Он представлял себе твердую поступь стрелков и сокрушительный полет червонных казаков.

«Да, Настя, — думал Степан, — ты правду написала: надо кончать!»

Гремела утренняя канонада. Снаряды, завывая в небе, распарывали белые тучи, и мириады снежинок, подхваченных ветром, носились над изуродованной землей.

Не заметил в боях и походах Степан, как золотыми рощами отпылала осень, как порвались голубые струны паутины, унизанные алмазами росы. Наступала зима. Она застала тысячи людей в поле, далеко от домашнего тепла. И некогда было сердцу порадоваться дивному узору падавших снежинок, их первозданной белизне.

Из окна своей комнаты Ефим следил за офицерским кутежом в соседнем доме. Там среди гула пьяных голосов провозглашались тосты, звенели бокалы и через открытые форточки вырывались клубы табачного дыма.

Ефиму хорошо были видны разгоряченные лица, красно-черные корниловские погоны, бутылки с вином и тарелки с закусками. Отчетливо доносились отдельные слова и целые фразы, сопровождаемые резкими жестами и кривляньем нарядных дам и офицеров.

Центром внимания была молодая женщина в офицерских галифе и гимнастерке с погонами поручика — Диана Дюбуа.

Притворно холодная и хмельная, с папироской в зубах, Диана сидела сейчас за столом рядом с нафабренным князем Емельницким и слушала его веселую болтовню.

— Господа! Я предлагаю тост за нашего соратника, павшего в бою! — громко крикнул горбоносый капитан в пенсне, держась одной рукой за спинку стула, а другой протягивая к Дюбуа бокал. — Выпьем, Диана, за покойного Тальникова!

Женщина капризно дернула худым плечиком.

— Я не пью за предателя, — произнесла она, подняв на капитана томные глаза.