Молодость
Шрифт:
— Ты вроде бы и сам-то ломал бока Клепикову? — усмехнулся Касьянов, пожилой боец с седеющими усами.
— Да уж у меня не жди потачки, — спокойно отозвался мальчуган, не обращая внимания на насмешку. — Брил стервецов по чистой совести!
— Чем же ты их! — Пулеметом!
Недоверчивое оживление перешло от Касьянова к остальным:
— Эхма! Был у нас такой при кухне — мослы глодал…
— Не он ли самый?
— Похож!
— Так, значит, пулеметчик? — скроив на лице глубокомысленную мину, подытожил Бачурин. — А каким местом твой пулемет стрелял?
Взрыв смеха заглушил
— Не верят, товарищ командир, что я на пулемете могу, — с достоинством и сдержанной обидой проговорил он, подавшись вперед. — Разрешите, я им покажу, где кожух и короб, и спусковая тяга, и затыльник, и пальцы приемника, а также наводку по кольцу и простейшие задержки! Дело ясное — на глаз судят… А на глаз — ошибешься десять раз! Ведь и военком тоже мне сказал: «Четырнадцатилетних детей в армию не берем»…
— Ты, что же, у военкома был? — заинтересовался начальник эшелона.
— Да… прогнал он меня…
И светлые глаза парнишки увлажнились слезой. Переступив с ноги на ногу, он продолжал:
— С браткой бы ехать надо… Мы вместе и Клепикова лупцевали! Он комиссаром теперь… писал недавно из Старого Оскола!
Красноармейцы переглядывались, чувствуя неловкость за прежние насмешки.
А Бачурин шепнул Касьянову:
— Малец, видать, струганый… Только отстал от дела, как та доска, что гвоздя просит!
Начальник эшелона спросил:
— Куда же ты сейчас идешь?
— Да куда ж, товарищ комадир, посудите сами, — встрепенулся паренек. — Домой стыдно глаза показать — скоро отвоевался! Хожу вот третий день по шпалам… ничего не могу надумать.
— Гм… трудная у тебя задача!
Впереди паровоза мигнул зеленый огонек семафора. Машинист, выглянувший в прикрытое кожаным фартуком окно, дал свисток.
— По вагонам! — скомандовал начальник эшелона.
Красноармейцы побежали вдоль состава, отыскивая каждый свою теплушку. Мальчуган провожал их завистливым взглядом. И чем меньше людей оставалось на насыпи, тем грустнее становилось у него на душе. Он успел за этот час привыкнуть к ним.
Машинист дал второй свисток. Колеса паровоза с шипением окутались белыми, как молоко, клубами пара.
Весело заиграла гармоника отвальную, белозубый Бачурин тоненько, по-девичьи, затянул:
Эй, лей, Волга! Разливай, Волга! Ведь до драки Мне — вояке — Осталось не долго!Ухватившись за железную скобу, начальник эшелона легко вскочил на площадку вагона.
— А ну, давай руку! — крикнул он пареньку и рывком втащил его за собой. — Как величать-то?
— Николка Жердев.
— Тезка, значит! Меня зовут Николай Пригожин
Глава тридцать вторая
Старый Оскол зеленел садами и огородами. По
Так было заведено исстари, и даже война не могла нарушить укоренившихся привычек.
Каждый вечер в саду играл гарнизонный оркестр, гуляли по аллеям парочки и на экране между двух деревьев бесплатно демонстрировался один и тот же фильм «Забубённая головушка».
Но со дня на день и здесь все сильнее ощущалось приближение фронта. На станции шла разгрузка воинских эшелонов, вдоль улиц проводили лошадей для армии, ехали обозы с продовольствием и снаряжением. Повсюду толпились мешковато одетые в красноармейскую форму новобранцы. Они строились, ходили с песнями, кололи штыками соломенные чучела.
Впрочем, горожане скорее с любопытством, нежели с тревогой, смотрели на военных. Завязались новые знакомства, оживились толки пересуды. Девушки подбирали себе кавалеров из разных губерний. Во многих домах дело явно клонилось к сватовству, и добродетельные мамаши кормили блинами со сметаной будущих зятьев.
Семенихин по прибытии на место сразу же приступил к формированию полка. Людей дали. Во дворе казармы их разбивали на батальоны, роты, взводы и отделения. Пехотинцы получили новенькие тульские винтовки, пулеметчики — зеленоватые, блестящие свежей смазкой «максимы», конные разведчики — лошадей, седла, шашки, карабины. Приятно было, что среди молодых необстрелянных парней оказалась значительная часть видавших виды солдат — участников мировой войны. Этот народ держался в строю и в казарменном быту тихо, с достоинством, отличался исполнительностью и делал для армии ту самую работу, какую производит цемент в стене, скрепляя отдельные кирпичи.
Сидя у окна штабного помещения, Семенихин смотрел на своих красноармейцев, с которыми в скором времени предстояло идти в бой. Ложиться в госпиталь он категорически отказался. Врач, лечивший его, настаивал хотя бы на постельном режиме, но в конце концов убедился, что рана заживает хорошо, и решил не беспокоить упрямца.
Наш медик даже не подозревал, что своим благополучным выздоровлением командир полка в значительной степени обязан заботам рыжебородого Федора Огрехова, который неусыпно пичкал его отваром разных трав, веря их целительной силе, как самой народной мудрости.
«Да, новые люди, — размышлял Семенихин, всматриваясь в каждого бойца, словно желая заранее определить, кто из них отважен, кто трусоват, на кого можно положиться в критический момент. — И комиссара нового обещали. Посмотрим, что за персона. Если пороху не нюхал — беда, не люблю с канцеляристами воевать!»
Снова и снова вспоминал он веселого Ковтуна, питерцев, москвичей, луганцев… Опускал голову, крутил черный ус. Кажется, не много времени провел на Юге — всего одну зиму, а сколько пройдено дорог, сколько добрых парней упало там, между Кубанью и Среднерусской равниной.