Молчание
Шрифт:
– Вы, падре... Впрочем, не только вы - все католические священники, с которыми мне доводилось беседовать, не сведущи в наших обычаях.
– А любезнейший губернатор, вероятно, не сведущ в христианстве...
Они дружно рассмеялись.
– А ведь лет тридцать назад, когда я служил князю Гамо, мне тоже случалось просить наставлений у падре...
– вздохнул Иноуэ.
– Что же переменилось?
– Лично я отвергаю учение Христа совсем по иным причинам, нежели большинство. Видите ли, я никогда не считал христианство злом.
Переводчик оторопело поднял глаза на Иноуэ, но тут же, справившись
– Падре, подумайте над словами старого, мудрого человека. Навязчивая любовь уродливой женщины тягостна для мужчины. А бесплодная женщина не должна вступать в брак.
Правитель поднялся. Переводчик почтительно поклонился, стражник поспешил подать дзори 34 , и правитель Тикуго удалился, ни разу не оглянувшись. За дверью роились москиты, слышалось лошадиное ржание.
34
Легкие сандалии из бамбука.
Настала: ночь, и в рощице за тюрьмой тихонько, как сыплющийся песок, зашелестел мелкий дождь. Уткнувшись лбом в жесткую циновку, священник вслушивался в шорох дождя. Он думал о Нем.
...В тот день Он тоже предстал перед судом. Утром четырнадцатого дня месяца нисана толпа гнала измученного Иисуса по холмам, на которых лежит Иерусалим. Занимавшаяся заря заливала белым сиянием вершины, вздымавшиеся над Мертвым морем. Мелодично журчали воды Кедрона. Пленнику не давали передышки. Толпа прокатилась по склону холма Давида, мимо Ксистуса, по мосту через долину Тиропеон - к позлащенному первыми солнечными лучами Синедриону. Книжники и старейшины положили предать Его смерти и искали теперь согласия римского прокуратора. Правитель уже получил донесение и ожидал их в претории, за городской стеной.
Священник помнил с младенческих лет любую подробность этого страшного дня. Господь смотрел на улюлюкавшую толпу взором, полным скорби и горькой покорности. В этой толпе был и Иуда. Что гнало его за Иисусом? Злоба мести? Жажда увидеть смерть своей жертвы? Священнику вдруг пришло в голову, что его, злоключения до смешного совпадают с Писанием. Китидзиро продал его, как Иуда продал Иисуса; и так же вершили над ним суд сильные мира сего. Да, он и Господь шли одною дорогой. При этой мысли от жгучего, неизреченного счастья щемило сердце - то было счастье причастности Господу.
Однако он еще не познал тех физических мук, что выпали на долю Иисуса, и это внушало ему тревогу.
В претории Иисуса пытали ременною плеткой с оловянными шариками на хвостах; и в руки ему вбили гвозди. Но Родригеса, к его вящему удивлению, не тронули даже пальцем. Было ли то хитроумным замыслом правителя Тикуго или просто случайностью, но мысль о страдании отодвинулась в несбыточное далеко. Родригес недоумевал. Он много слышал о нечеловеческих муках миссионеров в Японии. Наварро сожгли на костре в Симабаре; Карвальо и Габриэля пытали кипящей водой, с головой окуная в сернистый источник; десятки священников умерли в заточении голодной смертью... А ему позволяют молиться и навещать христиан. Пища, конечно, скудная и неприхотливая, но кормят его каждый
Священнику вспомнились нескончаемые беседы с Гаррпе в хижине углежогов: выдержат ли они пытки, если Провидению будет угодно отдать их в руки властей. Конечно, оставалось лишь уповать на милость Божию, но все же в те дни в его сердце жила неколебимая вера, что он сможет выстоять и бороться до смертного часа. Во время скитаний в горах он тоже думал о предстоящих страданиях, и ему казалось (возможно, то было следствие чрезмерного душевного напряжения), что он, стиснув зубы, вынесет все. Однако теперь Родригес не ощущал в себе прежней решимости.
Он тряхнул головой.
Не ослаб ли он духом?
«Ты слишком разнежился от сладкой жизни», - сказал он себе.
Да, все обстояло именно так. Только здесь, в заточении - впервые на этой земле, - он смог без оглядки, без страха пасти своих агнцев. В Томоги он прятался от властей; затем и вовсе был вынужден довольствоваться обществом Китидзиро. И только в тюрьме он обрел счастье жить рядом с людьми и проводить целые дни в молитвах и размышлениях, не терзаясь муками голода.
Время текло незаметно, просачиваясь, словно песок сквозь пальцы. И нервы его, натянутые как струна, постепенно расслабились. Он почувствовал, что горькая чаша страданий, которую он полагал неизбежной, может его миновать. Чиновники и караульные проявляли терпимость, правитель вел приятные разговоры о поездке в Хирадо. Вкусив покоя и мира, сумеет ли он обрести в себе силы снова скитаться и прятаться в хижине углежогов?..
Священнику вдруг открылось, что замыслил Иноуэ: он, словно паук, стережет жертву! Хочет застать врасплох! Родригес вспомнил неискренний смех Иноуэ, его старческую привычку потирать ладонь о ладонь. Теперь ему стало понятно, что означал этот жест!
Предложения его подкреплялись тем, что на другой же день после визита правителя пищу Родригесу стали носить не один раз, а дважды в сутки. Простодушные стражники скалили зубы:
– Ешь, ешь. Сам господин Иноуэ приказал. Не каждого тут так холят!
Священник возмущался, качал головой и умолял караульных отнести рис с красной фасолью и рыбу христианам. Мухи роились над нетронутым угощением.
Когда стражник принес две соломенные циновки, Родригес прозрел окончательно. Подобные милости могли означать лишь одно: близится день его крестной муки. Усыпленная негою плоть не выдержит боли. «Яма»!..
Он вспомнил свой разговор с переводчиком. Если Феррейра в самом деле отрекся... Его сломили таким же злодейским способом: сперва усыпили разум и плоть, а потом послали на пытку. Иначе он никогда бы не изменил своей вере. Воистину дьявольское коварство!
«Японцы - мудрейший народ из всех, коих встречали мы на пути своем». Припомнив эти слова Ксавье, Родригес невесело усмехнулся.
Он отказался от дополнительной пищи; он спал на голом полу - о чем, несомненно, доложили Иноуэ, - но не услышал ни слова упрека. Догадались чиновники или нет, что он раскусил их?
Дней через десять после встречи с правителем на рассвете его разбудил странный шум. Священник выглянул в оконце. Из тюрьмы выводили троих христиан, связанных одной веревкой за запястья. Последней шла Моника.