Молчание
Шрифт:
Наверное, по этой причине выбор пал на Китидзиро. Ведь он был чужак, из другой деревни, да и к тому же из-за него стряслась беда - таково было, пожалуй, общее мнение. Оказавшись в роли козла отпущения, бедняга совсем пал духом, на глазах у него выступили слезы. Он разразился бранью, но крестьяне твердили свое: «Ради всего святого... У всех жены, дети, а ты – человек посторонний, чиновники, пожалуй, строго с тебя не спросят».
По свойственной ему слабости он не смог решительно отказаться.
– Я тоже пойду, - внезапно сказал Итидзо. Все были поражены,
Девятого числа день выдался пасмурный, с утра моросило, сквозь пелену дождя смутно виднелся лес перед хижиной. Трое будущих заложников поднялись к нам на гору. Мокити казался немного взволнованным, Итидзо, по обыкновению чуть прищурив глаза, угрюмо молчал. За ними, как побитый пес, плелся Китидзиро, глядевший на нас с укором и болью.
– Падре, нас заставят топтать ногами образ Христа...
– потупясь, прошептал Мокити, будто разговаривал сам с собой.
– Если мы откажемся, так не только нас, но и всех деревенских подвергнут такой же проверке... Ох, как нам быть?
Острая жалость пронзила меня, и я ответил словами, которых, пожалуй, ни один португальский священник никогда бы не произнес. Мне вспомнился падре Габриэль. Когда во время пытки на вершине Ундзэн ему приказали попрать Святой образ, он ответил: «Лучше отрубите мне ноги - я не сделаю этого!» Я знал, что многие японцы - и священники, и верующие миряне - с равным благоговением относились к священному образу. Но мог ли я требовать того же от этих троих несчастных?
– Топчите, топчите, я разрешаю вам это!
– невольно вырвалось у меня, и только тогда я спохватился, что сказал нечто неподобающее священнику. Гаррпе взглянул на меня с укором.
У Китидзиро глаза все еще были полны слез.
– Почему Господь посылает нам такие страдания? Падре, ведь мы не сделали ничего дурного...
Мы молчали. Итидзо и Мокити тоже молча смотрели куда-то вдаль. На прощание мы с Гаррпе прочитали молитву. После этого трое спустились вниз, в деревню. Мы долго следили, как постепенно растворялись в тумане их бледные тени. Теперь я знаю, что видел тогда Итидзо и Мокити в последний раз.
***
Я опять не писал Вам долгое время. О том, что стражники явились в Томоги, я уже сообщал в предыдущем письме, но о судьбе тех троих, что отправились на дознание в Нагасаки, ничего не было известно до сегодняшнего дня. Как мы молились об их благополучном возвращении! О том же каждую ночь возносили молитвы все обитатели деревушки.
Я верю, что это испытание, ниспосланное нам Господом, имеет свой тайный смысл. Все, что ни творит Господь, - благо. Обязательно придет день, когда мы поймем, почему нам были уготованы эти страдания. И если я пишу об этом, то лишь потому, что слова, которые в то утро, потупившись, обронил Китидзиро, тяжким бременем лежат у меня на душе.
«Почему Господь посылает нам такие страдания? Падре, ведь мы не сделали ничего дурного...»
Почему, казалось бы, недостойная жалоба
Нет, Китидзиро имел в виду нечто другое - куда более страшное. Он говорил о молчании Господа. Уже двадцать лет здесь преследуют христиан. По всей стране слышны стоны тысяч верующих, земля напиталась алой кровью священнослужителей, рушатся христианские храмы - но Бог молча взирает на это. Вот что хотел сказать Китидзиро - эта мысль преследует меня неотвязно...
Но сейчас расскажу лишь о постигшей заложников участи. После того как все трое явились в Нагасаки, их двое суток продержали в темнице при управе, и только тогда наконец началось дознание. Вначале допрос носил на удивление формальный характер.
– Известно ли вам, что христианство - зловредная ересь?
В ответ на это Мокити, выражая общее мнение, утвердительно кивнул, тогда последовал новый вопрос:
– Нам сообщили, что вы христиане. Что скажете в оправдание?
Все трое ответили, что они - ревностные буддисты и следуют наставлениям монахов местного храма. Тогда им приказали топтать Святой образ.
Принесли доску с изображением Пречистой Девы с младенцем. Первым, следуя моему совету, наступил на нее Китидзиро, за ним - Итидзо и Мокити. Но надежды, что после этого их отпустят, оказались тщетными. Наблюдавшие за ними чиновники усмехнулись. Они следили не столько за самим обрядом «топтания», сколько за выражением лиц заложников.
– Вы что же, вообразили, что можете нас одурачить?
– сказал старый чиновник. Только тогда несчастные признали в нем того самого самурая, что приезжал к ним в Томоги.
– Я все видел: вы чуть ли не задохнулись от горя...
– Нет, мы совершенно спокойны!..
– в отчаянии закричал Мокити.
– Мы не христиане!
– Тогда сделайте то, что я сейчас прикажу...
– Последовал приказ плюнуть на икону, а Пречистую Деву назвать распутной девкой. Это испытание придумал тот самый Иноуэ (об этом мы узнали впоследствии), о котором рассказывал падре Валиньяно. В прошлом он сам принял крещение ради продвижения по службе и прекрасно знал, что бедняки-крестьяне превыше всех святых почитают Деву Марию. Да я и сам, пожив в деревне Томоги, к немалому смущению, убедился в этом: крестьяне почитали Пречистую Деву даже больше, чем самого Спасителя.
– Что, отказываетесь плюнуть? Не хотите сказать, как велено?
– В руки Итидзо насильно сунули икону; стражники подталкивали его сзади. Но, как он ни старался, ничего не получалось, слюны во рту не было. Китидзиро тоже стоял неподвижно, с опущенной головой.
– Ну, а ты?
Светлая слеза скатилась по щеке Мокити. Итидзо тоже с усилием покачал головой. Всем своим поведением они выдали свою веру. Только Китидзиро, устрашившись угроз, произнес, задыхаясь, святотатственные слова.
– А теперь плюнь!
– последовал приказ, и на икону упал плевок - печать унижения и несмываемого позора.