Мои погоны
Шрифт:
— Сука ты, Паркин, — сказал я.
— Чего? — не понял он.
— Сука ты, — повторил я.
Паркин запыхтел, как паровоз, и крикнул фальцетом:
— Солдат! Как стоите перед ефрейтором?
— Иди ты… — сказал я.
Паркин покусал губы.
— Ладно! Погорячились и хватит. Мы же товарищи.
— Верблюд тебе товарищ! — Я повернулся и зашагал прочь.
Паркин что-то прокричал мне вслед, но что, я не разобрал.
Казанцева я застал в каптерке. Он сидел на корточках возле раскрытого чемодана. Поздоровавшись, старшина объявил:
— Сегодня ночью на фронт уезжаю. Хоть месяц
— Поздравляю! — сказал я и позавидовал Казанцеву.
Я часто вспоминал Волчанского и других ребят, с которыми воевал, думал: «Как они там? Живы ли?» Хотелось на фронт, но начальник госпиталя в ответ на мою просьбу о досрочной выписке сказал:
— Без тебя, парень, обойдутся! Я уже распорядился — красненькое заготовить. Все по чарке получат, когда долгожданный день наступит…
— О себе расскажи, — попросил старшина.
— А что рассказывать-то? Всего насмотрелся и натерпелся. В госпитале по второму разу.
— Вот как! — Покопавшись в тумбочке, Казанцев извлек из нее помятый «треугольник». — Тебе. От Петрова, Правда, оно давно пришло.
Я сказал, что знаю об этом письме от Ярчука.
— Значит, встречал его? — удивился Казанцев.
— Даже воевали вместе.
— Живой он?
— Полгода назад живым был. Ранило его тогда, в руку.
— Хороший парень! — сказал старшина.
— Хороший, — подтвердил я. — А дружок его — Фомин…
— Этот — мразь, — опередил меня Казанцев.
Мы разговаривали долго, как равный с равным. Вспомнили Старухина. Помолчали.
— Правильный был человек, — нарушил молчание Казанцев, и эти слова прозвучали, как высшая похвала…
30
Я приехал домой под вечер, отпраздновав День Победы в госпитале, расцеловался с матерью, наскоро рассказал ей о последних днях пребывания в Горьком, поужинал и помчался к Зое.
Она встретила меня спокойно, даже слишком спокойно. Я хотел поцеловать ее, но она отстранилась. «Странно», — подумал я.
— Как доехал? — поинтересовалась Зоя.
— Нормально!
— А рана как?
— Сама убедись — только шрамик.
Мы помолчали. Я представлял себе встречу с Зоей совсем по-другому. Казалось: она обрадуется, бросится мне на шею.
— Ты не рада? — спросил я.
— Почему же? Рада.
— Так не радуются! — заявил я.
Зоя не возразила.
Я вспомнил вдруг внеочередные наряды, старшего лейтенанта, давшего мне ни за что ни про что десять суток строгача, Паркина, обжиравшегося колбасой, и вспомнил всех плохих людей, встреченных за эти почти два года. Но тут же вспомнил Петровича, Старухина, Божко и еще добрый десяток тех, кто оставил в моем сердце хорошие отметины, кто вложил в меня что-то; я чувствовал это, хотя и не мог объяснить, что именно дали мне эти люди. Услышал мысленно свист пуль, увидел кошку, крадущуюся по обгоревшему бревну, вывороченные с корнем деревья, снова пошел в атаку и снова ощутил страх, который ощущал тогда, снова испытал то, что было в действительности; за несколько секунд прожил эти почти два года и почувствовал: душа оттаивает, оттаивает потому, что все — и хорошее, и плохое — надо было прожить и перенести, чтобы стать
— О чем задумался? — спросила Зоя.
— Тебе этого не понять! — резко сказал я и почему-то решил, что сейчас у меня разболится голова и начнут дрожать пальцы.
Зоя вздохнула:
— Отвыкли мы друг от друга.
«Отвыкли?» — Я хотел возмутиться, но вспомнил последнюю встречу с Зоей — эта встреча ничего не оставила в сердце, вспомнил, что, думая о ней, я тут же переключал мысли на Зину, вспомнил переписку с Капой и решил, что Зоя, должно быть, права.
— Как же теперь? — Я попытался улыбнуться, но не смог.
— Никак.
— У тебя, наверное, есть кто-нибудь?
— Не надо об этом, — мягко сказала Зоя.
«Значит, есть», — решил я.
— Выходит, разойдемся, как в море корабли?
— Зачем же? Останемся добрыми друзьями.
— Друзьями? — Я фыркнул. — Кому это нужно!
— Как хочешь. — Она снова вздохнула.
Я не ощущал ни сердечной боли, ни душевных мук — только досаду. Мое самолюбие было уязвлено, и это мешало мне понять Зою.
— Два года назад, — нарушила она молчание, — мы думали, что дружба и любовь одно и то же.
Зоя, видимо, уже узнала, что такое настоящая любовь, и я позавидовал ей. Я уважал Лешку, восхищался его «подвигами» на амурном фронте, но сам поступать так не хотел.
— Не обижайся на меня, Жора, — ласково сказала Зоя. — В жизни еще хуже бывает.
Что я мог возразить ей? Что?
— Заходи в гости, — пригласила Зоя. — Ведь недаром говорится: старый друг лучше новых двух.
И она ушла.
— Чего так скоро? — спросила мать, когда я вернулся. Я промолчал.
— Поссорились? — стала допытываться мать.
Я подошел к ней, поцеловал ее в щеку.
— Мамочка! Как хорошо, что война кончилась и что я домой вернулся.
— Значит, Зоя тебе рассказала?
— Что рассказала?
Мать замялась.
— Ну-у… что она с другим встречается.
— А ты знала об этом?
— Знала.
— Почему же не написала мне?
— Зоя просила не огорчать тебя.
Мне снова стало горько и обидно. Я по-своему был привязан к Зое, по-своему продолжал любить ее. Внутренне я понимал, что моя любовь — мираж, самообман, но тяжело было остаться, как говорится, на бобах, тяжело было сознавать, что теперь у меня нет девушки, что теперь даже в кино не с кем сходить. Захотелось потолковать с кем-нибудь по душам. Я мог бы выложить все матери, но подумал: «Она будет утешать, сочувствовать». А мне хотелось просто потолковать. Я вспомнил Кольку Петрова. Сейчас самое время навестить его.
— У тебя есть водка? — обратился я к матери.
— Есть.
— Можно взять ее?
— Зачем?
— К приятелю схожу — вместе служили, сто лет не виделись.
— Возьми. Только прежде ответь мне, сын, ты… — мать запнулась, — …не пристрастился к вину?
— Не беспокойся! — воскликнул я. — Водка мне не нравится.
Я не солгал. Водка мне действительно не нравилась. Сто граммов «наркомовских» я выпивал, как касторку, зажмурившись. Файзула и Волчанский смеялись надо мной, предлагали в обмен сахар. Но я не хотел отличаться от других, храбро выпивал свою порцию.