Мое поколение
Шрифт:
Это те дети, которые родились и выросли в одном и том же просторном доме, где все по многу лет стоит и пылится на своем месте и каждая перестановка долго обсуждается всей семьей, — такие дети помнят трогательные и мелкие подробности своего детства:
— А еще в углу вешалка была. А еще на камине часы с кукушкой стояли.
А Юлька иногда тужится-тужится, рассказывая что-нибудь подругам, и никак не может вспомнить, где же это было: в Козлове или Скопине.
«Эх, память у меня дырявая!»
О бунте в колонии она помнит только,
— Ах, и плохо жилось нам в колонии! Кормили плохо. Ой, плохо! Сначала давали хлеба по полфунта в день, потом по три осьмых, потом по четверти и, наконец, по осьмушке — маленький черный кусочек хлеба: хочешь — ешь, хочешь — гляди на него. И пустой суп, в котором сиротски плавали крупинки пшена. Плохо кормили! Ну-к, везде так. А чуть что — наказывали, в угол ставили или в комнату холодную запирали и били даже. Правда, правда!
Не верит Рябинин:
— Это при советской власти?
— Ну да, потом заведующего сняли и воспитателей всех тоже.
И вот это Юлька ярко помнит, потому что с этого дня и начинается собственно ее настоящая жизнь.
За бунт их жестоко наказали, но двое отчаянных мальчишек бежали, добрались до города, явились в комсомол и рассказали все как есть.
— Эх, ребята были! — восхищается Юлька. — Вот умели за коллектив стоять! Вот ребята! Вернулись ребята в колонию с комсомольцами — все перевернулось. Заведующего сняли, педагогов прогнали, — захлебываясь, рассказывала Юлька, — образа выкинули. Революция, одним словом: мировой Октябрь.
Но в это самое время Юлькина мать получила работу в больнице в южном городе и стала собирать своих детей.
Они съезжались к ней из разных концов страны: десятилетняя Варюшка — из детдома, Юлька — из колонии, Наталку привезла из деревни бабушка.
Когда Юлька собралась в дорогу, воспитанники колонии устроили ей торжественные проводы, а отчаянные ребята говорили на прощание:
«Ты, чуть что, в комсомол иди!» — и крепко жали ей руку.
— И я решила: приеду, стану комсомолкой. Я буду все делать, что коллектив скажет. Я… — Она краснеет и тихо, смущенно заканчивает: — Я даже умру, если надо будет. Как ребята в Триполье. Правда!
Рябинин улыбается ей и говорит:
— Я верю.
Юлька приехала к матери. Та встретила ее устало и сухо, молча поцеловала потрескавшимися, жесткими губами и ушла на работу. Юлька заметила: состарилась, согнулась мать: заострившиеся плечи старухи даже испугали ее.
Через несколько дней за обедом Юлька спросила:
— Мама, а комсомол тут у вас есть?
Мать даже ложку выронила от удивления.
— А тебе зачем?
— Я хочу ходить к ним.
Ей ничего тогда не ответила мать, но вечером, перед сном, схватила Юльку за руку и потащила в угол. Там упала на колени перед образами. Юлька поспешно сделала то же, напуганная и удивленная.
— Молись! —
Но Юлька не хотела молиться. Она вырвала свои руки из холодных, острых пальцев матери, она кричала:
— Не стану! Не стану молиться! Нет никакого бога! Нет его! — А мать шипела на нее и все молилась.
Когда неистовая эта молитва кончилась, мать торжественно встала с пола и сказала Юльке голосом чужим, суровым, словно читала евангелие:
— Будешь с комсомольцами путаться — запорю, выгоню и прокляну.
Юлька шмыгнула в постель, сжалась под одеялом в комочек и решила: «Буду, буду ходить!»
И на другой день пошла в комсомольский клуб.
— Мне тогда было четырнадцать лет, и меня… не… приняли. Сказали: маленькая еще. Ведь неправильно они сказали, Рябинин, правда?
— Правда! Ты не маленькая.
— Это у меня рост такой. Питалась плохо. Вот поэтому и рост такой.
Она действительно казалась совсем маленькой. Отцова солдатская шапка наползала ей на нос. Когда ее не приняли в комсомол, она чуть не заплакала при всем народе в клубе (об этом она Рябинину не рассказала), но упорно продолжала ходить. Скоро организовалась при комсомоле детская коммунистическая группа. Юлька записалась туда.
— А мать ничего? — спрашивает Рябинин.
— Мать не знает, — шепотом отвечает Юлька.
Матери она сначала говорила, что в школе занятия поздно кончаются, потом — что школа организовала спортивную группу, в клубе, вот она туда и ходит. Мать хмурилась, не верила, но, усталая, разбитая тяжелой работой, не хотела шума и ссор дома. Измаявшееся за день тело требовало только одного: покоя.
Юлька тайком ходила в комсомольский клуб. Когда, оглядываясь и замирая от страха, пробиралась она в здание бывшего ремесленного училища (здесь был комсомольский клуб), ей все казалось: вот-вот встретится мать.
Но мать не встречалась, и Юлька быстро и шумно взбегала по широкой лестнице. Вот уже последняя ступенька, вот уж сырой, весь в мокрых пятнах и отеках коридор, вот зал, гудящий, как коробка со шмелями.
— Ребята! — кричит Юлька и, сияющая, радостная, бросается навстречу товарищам.
А они окружают ее шумной гурьбой, кричат, перебивая друг друга, подымают такую возню и смех, что выскакивает из своей комнаты сердитый завклубом Бунч и начинает кричать на них:
— Эй, вы, хвост комсы! Тише! А то выгоню.
— А какой мы хвост комсы, а, Рябинин? — возмущается Юлька. — Вот тоже придумают!
— Нет, почему же? — смеется Рябинин. — По-моему, верно. Мы — комса, а вы — наша смена.
— Так не хвост же?!
Но Рябинин только смеется в ответ.
Он взял ее тетрадки и стал перелистывать их. «Тетрадь для алгебры ученицы 6-й группы Ю. Сиверцевой». Он грустно улыбался: с чем ее едят, алгебру? Вздохнул. «Тетрадь для физики ученицы 6-й группы Ю. Сиверцевой». Физика? Это которая о свете и звуке? Или не то?