Чтение онлайн

Я отошла от воды, слишком яростно солнце жгло губы и лоб, и, добредя до киоска, купила в нем головоломку «Змея», чтобы скоротать время. Потом кому-нибудь подарю.

Моя мать, кстати, обожала, выполняя свои сиюминутные желания, покупать всякую ерунду, чтобы столь же скоро все купленное раздарить. Отчим мой, летчик, с которым одной семьей мы не жили, каждый месяц привозил ей новое платье, костюм или сумочку — понятно, почему у нее не переводились жалующиеся на жизнь приятельницы. Наряды моей матери быстро надоедали, делать приятное ей нравилось — даже меня, свою дочь, воспитывающуюся у бабушки с дедом, она воспринимала как симпатичную игрушку, раза два в месяц она привозила мне ворох подарков, пила со мной чай, наряжала в новое платьице, распускала мне волосы, чаще убранные в «хвостик», подкрашивала для смеха мне рот — и хохотала: такой милой и забавной казалась ей живая игрушка.

Головоломка

«Змея» оказалась весьма легкой. Я быстро сложила из вращающихся треугольничков зеленую гадюку и села на скамейку под широким мощным тополем.

Наверное, я уже тогда заметила его. Наверное, именно оттого я изобразила полное безразличие к тому, что происходит вокруг, наблюдая за окружающим осторожно, из-под приспущенных век.

Рядом с ним подпрыгивал от нетерпения мальчик лет девяти с выгоревшими светлыми волосами и худыми долгими ножками в красных шортах. На голубой его маечке висел клык. Отец слегка грассировал, сын — нет. Голосок его, высокий и звонкий, так приятно звенел в летнем воздухе! Мне вспомнилась музыка сухой травы Крыма…

Пора было идти. Я встала со скамейки, зная наверняка, что отец и сын отправятся в то же полуторачасовое путешествие, что и я, и, когда теплоход, достигнув конечного пункта — тихого островка, названного, наверное, кем-то из моряков Поплавком, — повернет в обратный путь, отец мальчика решит познакомиться со мной — одинокой, спокойной, улыбчивой, но чуть-чуть отчужденной.

Вообще, многое из того, что будет иметь ко мне хоть какое-нибудь отношение, я предугадываю заранее. Эту свою способность я обнаружила еще в детстве; мне приснилось, что купленную мне в подарок на день рожденья красивую куклу бабушка с дедом спрятали от меня в ящичек для обуви; открыв утром глаза, я вскочила с постели, в пижамке, босиком, выбежала в коридор, распахнула дверцу шкафчика — никакой куклы там не оказалось; но вечером, за ужином, бабушка вдруг сказала, что мне хотели сделать сюрприз, купили куклу, даже думали спрятать ее в такое место, где я бы ни за что ее не отыскала, но дедушка уговорил подарить ее прямо сейчас, не дожидаясь дня рождения, пусть девочка обрадуется.

— А куда вы хотели спрятать куклу? — спросила я, изумленно на бабушку глядя.

— Никогда не догадаешься! — Она засмеялась, обняла меня и поцеловала. — В ящик для обуви!

…Мимо проплывали обрывистые берега с небрежно раскиданными внизу у кромки воды фигурками рыбаков и разноцветными квадратиками палаток… Я люблю запах воды, люблю, когда жаркое солнце рассыпается на миллионы брызг, а за теплоходом скачут бешеные водяные кони. Я зажмурилась. Он подошел незаметно. Но, не поднимая век, я почувствовала: он — рядом.

— Хорошо?

Я открыла глаза.

— Да.

Мне он показался очень серьезным, каким-то слишком взрослым, что ли. Хотя странно, наверное, так говорить о мужчине сорока с чем-то лет. Но бывают на свете шестидесятилетние младенцы и одиннадцатилетние ворчливые старички.

Олег Игнатьевич, так его звали, казался тем человеком, с которым нигде и никогда не бывает страшно, потому что он создает вокруг тебя такую мощную крепостную стену, что ни один лазутчик чужого мира не сможет сквозь нее проникнуть. Я легко представила его в большом кабинете сидящим за тяжелым, громоздким столом среди телефонов, компьютеров и кожаных папок, аккуратно положенных одна на другую. Его, конечно, побаивается секретарша, худая джинсовая особа в очках, а он, наверняка, подумывает, как бы сменить ее на уютную пышечку. Таким мужчинам должны нравится пышечки!

И непонятно, почему он подошел ко мне. Наверное, все-таки потому, что я заранее все придумала — придумала, как познакомится со мной этот крупноблочный мужчина, и как мы вскоре хорошо заживем все втроем: он, я и очаровательный готический мальчик, который полюбит меня и станет относиться ко мне как к старшей сестре.

Оказалось, Олег Игнатьевич недавно овдовел. Ужасная трагическая случайность — взорвался вагон поезда. Со стороны какого-то комбината в низину, где по рельсам шли поезда, долго стекал газ, пока в безветренную погоду его не собралось так много, что один из электропоездов, точно спичка, чиркнув о провода, мгновенно загорелся.

— А Наташа пойдет с нами? — спросил мальчик Женя у отца, когда мы расставались у метро. — Мы купим ей вкусный-превкусный торт!

Ему и самому хотелось сладкого, но больше — чтобы я не уходила, ведь со мной было так весело, так спокойно и легко, словно мы ровесники и знакомы уже сто лет, и мощная отцовская рука все-таки слишком была тяжела для хрупкого мальчишеского плечика.

— Я зайду к вам вечером, — пообещала я, — если вы никуда не собираетесь.

Женя расплылся. Выяснилось, что и живем-то мы совсем недалеко

друг от друга.

— Только обязательно, — сказал он тоненько, — честное слово?

Есть женщины, как бы рожденные вдовами; дважды замужем — дважды вдова, а бывает и трижды. Так рассуждала моя бабушка. И мужчины такие есть.

Я пила чай и размышляла. Тащиться вечером. Боже мой, зачем? Я устала. Мне хочется залезть в ванну, включить потом телевизор, взять в руки книгу, залечь на диван — и все! Я казнила себя за то, что дала обещание — разве можно привязывать к себе ребенка, если не думаешь остаться с ним навсегда. А не пойти нельзя — мальчик будет ждать. Ну, зачем, зачем я отправилась на этом теплоходе! Как мне хорошо было жить, совсем не зная, что есть на соседней улице такой ребенок — Женя, оставшийся без мамы. Не знать. Не видеть. Не глядеть. Не слышать. Не чувствовать. Господи, как можно ощущать себя счастливой, когда на Земле столько горя! Единственное, что способно хоть немного утешить, создав красивую иллюзию справедливости, — это представление о закономерности твоей судьбы, которую ты определил сам собственными поступками в прошлой жизни. И тот, кто страдает сейчас, наказан за то, что раньше причинял страданья другому. И в следующем воплощении Женя обязательно встретится с матерью, может быть, она родится вновь и в жизни этой — родится его дочерью или внучкой.

Моя боль немного притупилась. Я поставила Грига, поплакала, застыдилась своих художественных слез под музыку, выключила музыкальный центр, заварила свежий чай.

Конечно, я была бы, возможно, очень счастлива, выйдя замуж за такого вот Олега Игнатьевича. Пришлось бы поторопиться с еще одним ребенком: муж — далеко не мальчик. Почему-то мне представлялось, что родились у меня двойняшки — девочки, одна голубоглазая, а вторая — сероглазая. У нас в роду не было близнецов. Я забросила бы свою дурацкую (и любимую!) архитектуру, перестала придумывать домики, скверики и башенки. Своего мнения ни о чем у меня бы не осталось — Олег Игнатьевич, явно, из тех мужчин, которые не нуждаются в дополнительных мнениях, тем паче женских. Я бы страстно полюбила торты и пирожные, сама бы пекла, сама бы варила клубничное и малиновое варенье, и в самом начале июня, когда листва еще яркая, а речная вода холодная, уезжала бы на дачу вместе с двойняшками и Женей; он гонял бы там на велосипеде, загорал, пробовал тайно курить, выпрашивая сигареты у сторожа (конечно, у них огромный дачный дом) и помогал мне, бегая за молоком и для удовольствия поливая грядки. Он — хороший мальчик и полюбил бы двойняшек — Веру и Надю… Выбрал бы имена, конечно, муж: Вера — в честь погибшей жены, Надя — в честь матери. И моя мама иногда приезжала бы к нам, Олег Игнатьевич сам отвозил бы ее и отчима. Мама бы впихивала свое обширное белое тело в ярком платье на первое сиденье дорогой машины и, с трудом втиснушись наконец, тут же бы заводила милую беседу с зятем о внучках. Вера и Надя вместе со мной подпрыгивали бы на заднем сиденье, одна — постоянно ныла, вторая наоборот — лезла драться и смеялась. Так и выросли бы они — из одной получилась бы грустная мечтательница, неудачно вышедшая замуж за пьющего инженера-алиментщика с отцовского завода, из второй — фифочка, жена бесшабашного летчика, который таскал бы ее по всем мировым курортам, она бы долго ему не рожала, чтобы, родив, наконец, лет в тридцать шесть, когда и ее страсти утихли, и супруг отлетал свое, превратиться в мою маму, ее бабушку, — располнеть, стать белой, сытой, доброй, весьма светской и очень довольной жизнью… Нет, наверное, Олегу Игнатьевичу не суждено стать вдовцом вторично: мы бы жили долго. Женька бы вырос и женился. Он стал бы научным сотрудником. Любил бы меня. Ведь я бы тоже любила его. В общем, не это ли счастье, друзья?

Я купила в кулинарии торт «Домашний» — он покрыт вкусным шоколадным кремом, и представляла, как сильно обрадуется Женька. По этой центральной тихой улочке я когда-то ходила в школу. Не дай Бог сейчас встретить кого-нибудь из своих бывших одноклассников — никто из них, кроме самой близкой подруги, моей Пятницы, уехавшей в Магадан, не вызывал у меня ностальгической симпатии. Начнут расспрашивать — где, что, с кем. Какие все-таки красивые мощные тополя! Я помню, как наступали каникулы — и асфальт покрывался пухом, ветер разносил его, он залетал в ноздри, в глаза. Ура, все бывшие школяры попрятались по норам. Попадавшихся навстречу ярко накрашенных женщин и совершенно бесцветных мужчин, наверное, я видела множество раз — центральная часть города, как большая деревня: одни и те же примелькавшиеся физиономии, но моя рассеянность и постоянная погруженность в свои фантазии, как называет особенности моего характера милая мамочка, надежно защищают меня от городского ритма и привычной суеты, не имеющей прямого отношения к той реальности, где я чаще всего обитаю. Там же. То же. Понятия не имею.