Чтение онлайн

Хотели они «долла», «пенсил», но довольствовались сладостями и конфетами.

— Спасает тебя только то, что у тебя нет ничего, — всё ещё качая головой, говорил Эдгар. Одет ты, как чёрный, фотоаппаратом не сверкаешь, даже мобильника у тебя нет! Но рано или поздно найдутся дремучие люди, которые уверены, что у любого белого человека в животе тайник с деньгами…

Влад впервые примеривал на себя шкуру уличного художника. До этого единственным пейзажем, который он рисовал, были горные хребты швов, да изгибы выкроек. Теперь же он любил застревать в элементах пейзажа, допустим, привалившись спиной к обвившемуся вокруг фонарного столба дереву, и зарисовывать витрины магазинов, окна с этими странными, невозможными карнизами, похожие на негритянские ногти со множеством щербатин и

заусенцев крыши, несколькими штрихами намечал никуда не спешащих людей, а точнее, по старой привычке, одежду, принявшую форму человека.

Хотя, в отношении одежды африканцев просто невозможно сказать, что она «принимала форму». Она гордо свисала с их плеч и колыхалась при ходьбе, как морское чудовище, полакомившееся человеком.

Потом разворачивался, замечал, на что конкретно он только что облокачивался, и зарисовывал дерево. Растительность здесь находилась в состоянии медленной — слишком медленной, чтобы стать заметной для человеческого глаза, — войне с постоянно угасающей цивилизацией. Гибкие и немного неуклюжие, как туловище удава, стволы африканского орешника крушили здания и делали подкоп под ходовую часть брошенных автомобилей, безымянная трава нанизывала на себя асфальт и автомобильные покрышки, поднимала их в воздух, словно головы поверженных врагов на пики. Местные жители не замечали этой войны оттого, что художников у них тут не водилось, а фотоаппараты забредали только в руках туриста, а уезжали в руках уже, соответственно, расиста. Глядеть в прошлое здесь не учили. Здесь учили, что широкий взгляд порождает тягость на сердце, а с тягостью на сердце долго жить невозможно. Особенно в таких условиях. Если уж появилась она у тебя, если уж научился ты смотреть на мир чуть шире, пользоваться таким странным, иностранным словом, как «проблемы», будь добр грузить её на крылатую машину и увозить подальше. Твой дом теперь там — не тут.

Влад старался всё это изобразить и сокрушался оттого, что получалось примерно так, как получается, когда пытаешься зарисовать крокодила, сидя в его пузе по пояс в желудочном соке. Словно ясновидящая, которую напугало изображённое ей пророчество, бешено заштриховывал не получившиеся детали. Вырывал листы, комкал их и пихал в карман, потому как за выброшенными тут же бросалась ватага детей, и требовала потом за взятые в заложники клочки подачки. Влад предлагал им в качестве равноценной замены фантики от конфет.

— Почему ты не рисуешь лица? — любопытствовал Эдгар, который нет-нет, да урывал возможность заглянуть во владов блокнот.

— Не умаю. Мне кажется, через вещи можно понять гораздо больше.

— Ты имеешь с вещами куда больше дел, — пожал плечами Эдгар.

— Мне просто не нравится рисовать лица.

Влад вспомнил все лица, которые нарисовал. Досаду на лице Савелия. Разочарование Юли, когда она услышала, что он уезжает. Что-то сдержанное, но тоже не слишком приятное в отстранённой улыбке Рустама. Он не прикладывал к ним руку с карандашом — он прикладывал к ним своё поведение. Результат, чаще всего, не вызывал энтузиазма: хотелось тут же затереть ластиком, перерисовать, но это не тот случай, когда можно что-то поправить крошащейся резинкой. От укоряющих лиц и лиц, искажённых злобой, Влад мог только убегать.

Здесь, слава богу, таких не было. Здесь было легко, будто бы ты сам куст, тянущий ветви к теплу и солнцу, не взирая на то, что на пути к нему целые облака пыли, а листья твои постоянно обдирают, чтобы использовать в качестве туалетной бумаги.

* * *

Однажды во сне этот мир проник в мир, который составлял прошлое Влада. Влажный холодный город, как размякшая картонная погода, сломался под пальцами внезапно проснувшейся природы, а люди, вместо того, чтобы забивать метро и улицы тромбами своих тел, вышли на улицу гулять и опустошать склады продуктовых магазинов.

Свидетелем одного такого «опустошения» он стал наяву. Влад отдыхал в тени очередного гибрида умирающей цивилизации и постоянно нарождающейся природной мощи, когда к задней двери какого-то ресторанчика подкатил фургон, и выплюнул нескольких

разбойничьего вида мужчин. Громко хохоча и переговариваясь на местном наречии, они вскрыли автогеном решётку. Добычей их стала палетка газированной воды, упаковка моющего средства и коробка с печеньем. Выскочивший из глубин магазина хозяин с ружьём наперевес (замотанным, кстати, скотчем — натурально!) застал только клубы пыли. Всё это напоминало игру, которая развивалась по одному из заранее продуманных сценариев.

Владу довелось поездить на бесплатных автобусах, которые лихо объезжали по переулкам и тротуарам пробки, а водители восседали за рулём с таким лицом, будто бороздят не африканскую республику, а вселенную: они лузгали семечки, сосали из бутылок газировку или пиво, на подбородке вечная корочка от соуса, который, очевидно, подают к еде где-нибудь в заведениях для водителей автобусов. Вперёд они смотрели очень редко: видно, знали все пробки наперёд, или имели возможность наблюдать их по хитрым приборам с многочисленными стрелочными индикаторами возле руля. Один раз Влад видел из окна раздавленного ребёнка, а водитель как будто бы не увидел: в зеркало заднего вида можно наблюдать, как он сосредоточенно курит.

Город менял очертания, становился деревнями и затерянными на краю саванны посёлками, куда Влад приезжал на тех же самых автобусах. Никогда не угадаешь, куда они на самом деле едут. Могли провести тебя три остановки и встать, а могли доставить так далеко, что Влад с лёгким трепетом понимал, что пешком обратно ему ни за что не вернуться.

По городской окраине шныряли обезьянки, рылись в мусорных баках, которые никто никогда не выносил, гонялись за детьми, почти такими же прыткими: было видно, что дети здесь гораздо больше повадок перенимают от лесных гостей, чем от родителей. Большие зелёные жуки ползали по стенам; распускали крылья и летели дальше. Стоит зайти немного во влажную чащу, как за мусором, пластиковыми бутылками, шматками резины, которые обезьяны зачем-то растаскивали по всей округе, за какими-то догнивающими кучами, проступали более естественные вещи. Голоса насекомых становились громче, птахи скакали по кронам деревьев, в расселинах в коре кто-то шебуршился… А потом — раз! — и совершенно неожиданно ты спотыкаешься о железнодорожные пути. Между рельсами уже вовсю росли деревья, рельсы изгибались, как древко лука.

Через лес, а потом через широкое плато, плелись грузовики, по этой же дороге Влад два раза — чисто случайно — уезжал в посёлок с непроизносимым названием. Своей философичностью каждый день здесь напоминал человеческую жизнь: утром кипела жизнь, ставни распахивались с треском, одни за другими, и по всему посёлку слышалась дробь, будто перекличка: «клац! Клац! Бумс!», которая спугивала с плоских крыш задремавших птиц. Носились по улице дети, встречали утренний автобус, который привозил раз в неделю важных городских челноков, а все остальные дни — никого. Мужчины пересекали улицу, чтобы поздороваться с соседями. Скрипели велосипеды. Днём всё утихало, оставались только старики на верандах, похожие на высохшие куски сандалового дерева. Где-то в домах кричали дети, на задних дворах в одном огромном общем огороде копошились женщины и куры. Дома сплошь из глины: глины здесь было валом, чуть ниже деревеньки сверкало одним большим болезненным бликом озеро, которое медленно растягивалось, расползалось, затапливая карьеры, из которых оную глину и добывали. К этому озеру не бегали даже дети, и Влад тоже не стал приближаться. Над ним не летали птицы, и ни один всплеск не нарушал гладь этого природного зеркала. Кое-где прямо из воды торчали черенки лопат, а в одном месте — кабина экскаватора.

Глиняные стены своих жилищ жители красили в разные цвета — в зависимости от того, кому какую краску удавалось достать. Кто-то не красил вовсе, зато развешивал вдоль стен разделанные тушки каких-то зверьков, и приезжие сразу видели, что здесь живёт серьёзный человек, охотник. Вокруг дома нёс вахту один из детей охотника — отгонял от тушек палкой мелких пташек, которых не смущало обилие соли в мясе. Нашёлся дом с какой-то вывеской — Влад не смог её прочитать по причине незнания языка, но оба раза дверь оказывалась наглухо закрыта.