Миттельшпиль
Шрифт:
Российская империя, Желтороссия. Ловчие выселки. Август 1904 г.
— Взиу! Банг! — противный визг летящей пули заставил Егора наклонить голову. Пуля, отбив кусок глинобитной стенки и подняв облачко пыли, очередной раз прошла мимо. Пока Панкратову везло, в отличие от соседа слева, чья винтовка замолчала уже давно. Разбойники китайские стреляли не очень метко, но их было много и вооружены они были не хуже поселенцев.
Выглянув в окно, Егор заметил хунхуза, бегущего к соседскому заборчику, быстро прицелился и выстрелил. И тут же спрятался за стенкой, не дожидаясь, пока разбойники начнут стрелять в ответ. В спешке начал доставать следующий патрон, напряженно прислушиваясь к звукам из-за окна.
— Цыть, сороки! Слухать мешаете!
За печкой притихли, но ничего, кроме шума ветра Панкратов не расслышал. Осторожно достал следующий патрон, вложил в «берданку» и закрыл неожиданно громко лязгнувший затвор. Слегка приподнялся, стараясь держаться сбоку от окна и осмотрелся. Справа ударил еще один знакомый выстрел — берданка. Значит, Антип пока держится и прикрывает подходы к его избе справа. А вот слева… Егорка печально вздохнул. Похоже отпелся и отплясался Петруха, Иванов сын.
Егорку всегда считали в деревне невезучим. Отец, властный и авторитетный мужик, в доме не терпел ни малейшего несогласия и, самое главное, не желал выпускать из-под своей власти ни старшего сына Фому, ни Егора. Фому, спокойного и незлобивого, такое положение вполне устраивало, в отличие от Егора. Тем более, что и женил он сыновей по своему желанию, избавив застенчивого в отношениях с девками Фому от мук выбора. Егору же от батиной заботы плеваться хотелось, ибо не ту девку он мечтал вести под венец. Но и с этим пришлось смириться. Тогда попробовал Егор в армию уйти, чтобы от тяжелого батиного надзора избавиться, но и тут ему не повезло — жребий, по которому выбирали «рекрутов», выпал соседскому парню. А уж когда у Серафимы, его жены, родились одна за другой две дочки, то невезучести младшего Панферова в деревне не говорили лишь коровы да лошади. И те молчали об этой новости лишь по неумению говорить. Хотя Егору иногда казалось, что даже их кобылица Машка временами смотрит на него каким-то хитро-насмешливым взглядом.
И тут царь, жалея о своих подданных, издал собственноручный указ о возможности выхода из общины и переселения в новые земли. Клятые япошки пытались этой его затее помешать, но доблестные русские солдаты и матросы показали им кузькину мать и на радостях Его Царское Величество дал послабления своим крестьянам. Даже облегчил выход из семьи, чем Егор немедленно и воспользовался. По дороге набралось почти две дюжины земляков, вместе с которыми он и поселился здесь. Далековато от прочих поселений, зато давали не пятьдесят, а сто десятин, и в лесу добывать зверя и птицу безвозбранно можно было. Охотиться же Егорка любил. Только у себя в деревне, с тем прадедовским «карамультуком», что времена царицы Катьки помнил, особо не поохотишься. А здесь и берданку от государя бесплатно дали и лесников нет. Ляпота! А на выделенные казной деньги лошадь с коровой прикупили, и семья пополнения ждет — живи и радуйся.
Только видно не про него, Егорку, радость. С утра налетели бандиты местные, хунгузы и пришлось в руки ружье брать. Повезло, что с самого ранешнего утра пришли, все еще дома были и сразу отпор дать смогли. Но банда большая и смогут ли крестьяне своим силами ее отбить — неясно. А про помощь и гадать нечего — далековато ближайшие поселки, разве что разъезд казачий дым с караульной вышки увидит. На что надежды у Егора и совсем нет.
В зарослях мелькнуло какое-то пятно, Егор выстрелил из берданки навскидку, не целясь, как по дичи на охоте. И попал! Раздался дикий вопль и вой. Похоже, разбойника он лишь основательно подранил. Теперь в том месте, куда китаец упал, шевелились кусты и слышался вой, словно кто-то не мог удержать в себе невыносимую боль, пронизывающую все тело.
— Што там? Китаезы Акуниных спымали? — пока он перезаряжал винтовку, любопытная Серафима решилась высунуться из запечья. Про то, как китайцы безжалостно пытают попавших в их руки христиан, им всем рассказывали не один раз.
— Опять
Он опять осторожно выглянул в окно и заметил, что к раненому кто-то подбирается на четвереньках. Похоже, вопли раненого надоели не только Егору, но и самим разбойникам. Егор решил посланцу не мешать и посмотреть, что он будет делать. Только когда разбойник наконец добрался до раненого и, приподнявшись, ударил ножом, Панферов выстрелил. Убийца, дернувшись, упал на свою жертву. Обозленные хунхузы снова обстреляли окно, но на этот раз, похоже всей своей шайкой и совсем не жалея патронов. Пули летели кучно, словно град по весне, и с противным звуков вжикали над головой Егора. Вскоре стена вокруг оконного проема и стенка печи напротив нее напоминали изъеденные мелкими дырочками соты.
Отчего-то эта картинка напомнила Панкратову о скором начале страды. И тотчас он подумал, что после хунгузов и убирать нечего будет — потопчут, пожгут поля, просто из вредности.
«Счас они подползут, — вдруг понял он, — пока я стрелить никуда не могу. И ворвутся в хату, — по спине неожиданно потек холодный пот. — Господи, Боже мой!» — он принялся безмолвно молиться. Но молитва не успокаивала, так как Егор понимал, что уже ничего, кроме чуда, придумать невозможно. Еще немного и придется брать на душу грех убийства родных и самоубийства, чтобы не попасть в лапы безбожных разбойников живыми…
Внезапно в уже привычную для слуха канонаду китайских винтовок ворвался смутно знакомый звук, напоминающий удары валька по белью. И бандиты сразу прекратили стрелять.
— Наши? — опять высунулась из-за печи неугомонная Серафима.
— Сиди, дура! — окончательно разозлился Егор. — Получишь у меня транды! Ниче ишшо непонятно!
Однако доносившиеся с улицы звуки трудно было понять иначе — крики и стрельба явно удалялись. Похоже, хунхузы, увлеченные перестрелкой, попали под внезапный удар отряда казаков.
Перестрелка вдруг полностью закончилась. Егор, не выглядывая в окно, пытался расслышать, что происходит на улице. Но ничего не было слышно, слонов вдруг все куда-то провалились.
В дверь неожиданно постучали.
— Есть хто в хате? — спросил незнакомец, похоже, опасаясь получить при входе выстрел от напуганного крестьянина. — Чо молчите? Или бонбу бросить?
— Я те брошу, ирод! — взвилась Серафима.
— Свои, хрестьяне, — показав разошедшейся бабе кулак, ответил Панкратов.
— А коль свои, так и выходь зараз, с вами наш хорунжий погутарить хочет, — казак, по говору судить, был из недавно приехавших сюда кубанцев.
— Выходим, — согласился Егор, подумав, что хунгузы так по-русски говорить не смогут…
Российская империя, Санкт-Петербург, Зимний дворец. Август 1904 г.
Как всегда, входя в рабочий кабинет Государя, князь Долгоруков испытывал сложную гамму чувств от почтения и смиренного понимания, что ему далеко до величия работающего здесь хозяина земли Русской, до обожания и готовности исполнить все его повеления. Именно это состояние заставило его согласиться на неожиданное предложение Императора, хотя он никогда не думал заниматься такого рода делами. Но согласился и даже, надо признать, довольно легко, не задумываясь обо всех сложностях новой должности и испытаниях, которые его ждут. Хорошо, что помощник, также предложенный царем, оказался хорошим, знающим и умным работником. Иначе бы князю никоим образом не удалось оправдать высокое доверие государя.
Впрочем, князь мог признаться себе, что жить стало намного интереснее, причем насколько, что иногда он чувствовал себя подлинным героем книг Дюма или Конан-Дойля. А порой вообще — копеечных брошюрок про Ната Пинкертона.
— Здрав будь, княже, — на старомодный манер поздоровался Николай. Это хорошо, раз он шутит, значит настроение у императора отличное, подумал Долгоруков. И тут же огорчился, что придется докладывать о неудаче в, казалось бы, очень простом деле.
— Здравствуйте, Государь, — официальным тоном поздоровался Долгоруков.