Мистериум
Шрифт:
Я проснулся рано утром в понедельник, двадцать шестого марта, — первый день, что я целиком провел в Каррике. День сырой и туманный. Около половины девятого я позавтракал кофе с тостом в столовой, потом вернулся в комнату, надел толстый свитер, желтый дождевик и направился в городок. Комиссар Блзр посоветовал мне в этот день осмотреть места, упомянутые Айкеном в рассказе: места преступлений. Или ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Поэтому тем дождливым утром я побывал у Монумента, в Библиотеке, «Олене», Околотке, на станции и кладбище. Я уже неплохо знал их по описаниям Айкена: я будто возвращался туда, где однажды жил.
Последним
Я подошел к жилищу Свейнстона; еще видно было красное круглое пятно на восточной стене: каррикской погоде не удалось его полностью смыть. Я пошел на юго-запад, где каменная ограда уходит к овчарням. Я легко отыскал место, где прислонялся мертвый. На стене выделялся контур тела, обведенного поблеклым желтым полицейским мелом.
Нападение случилось, когда я стоял и смотрел на стену.
Я немного откинул назад капюшон плаща — и остолбенел от пронзительного крика над головой; а потом лоб и лицо мне оцарапали когти — длинные и черные. Атаковала меня большая черная птица. Я прикрыл лицо левой рукой и заколотил птицу правой. Но хотя я минимум дважды ударил нападавшую по крыльям, она продолжала кидаться на меня — я даже чувствовал резкий птичий запах. Потом я кулаком ударил ее прямо в клюв, она отпрянула, истошно меня проклиная, и улетела на восток.
У меня были сильно расцарапаны левая рука и лоб; я потрогал его и на пальцах увидел кровь. Я заторопился к баракам. Я шел, подняв руку, готовый защищать голову, если птица нападет на меня беззвучно.
Я добрался до бараков в начале второго. Молоденькая медсестра, промывавшая ссадины, покачала головой, когда я рассказал ей про птицу. Медсестра была суровая на вид, но разговорчивая. Она сказала, что выросла в городке среди холмов — таком же, как Каррик.
— Неужели вас никто не предупредил, что нужно остерегаться птиц? — спросила она. — Здесь, в горах, даже дети знают, что доверчивость опасна.
Смазывая царапины йодом, медсестра со знанием дела рассказывала о болотных птицах. Во время нереста лосося, объяснила она, птицы сидят на скалах и выклевывают глаза у бедной рыбы, одержимой тягой к соитию. Лососи выскакивают из воды зрячими, а секунду спустя погружаются обратно уже слепыми. Некоторым черным болотным птицам, сказала медсестра, рыба кажется слишком мелкой добычей, и они завели привычку ослеплять ягнят.
— К тому же известно, что птицы иногда нападают и на людей. Чужаки должны знать такие вещи, прежде чем отправляться бродить по холмам, — сказала медсестра. Затем, помолчав, добавила: — Некоторые говорят, что ослепшие барашки остаются мягкими и из них получается лучшее мясо так же, как слепые певчие птицы поют лучше остальных. Видимо, потеря одного дара улучшает другой.
После обеда я тщательно оделся и отправился на первое интервью, организованное для меня комиссаром Блэром. После прочтения рассказа Айкена мне было очень любопытно, какие они — горожане, с которыми мне предстоит встретиться. Я знал, что их всех объединяет одно — они умирают; но после визита к Кеннеди я полагал, что справлюсь.
Примерно в пять я пешком явился в Каррик. В тот вечер не было ни тумана, ни дождя; только очень холодно. В городе я пошел к антикварной лавке и толкнул дверь. Звякнул медный череп на притолоке.
Медсестра сказала, что меня ждут. Она же воспользуется передышкой и сбегает пообедать в бараках.
— Я вернусь через полтора часа. — Женщина показала на штору в конце главного прохода: — Она на втором этаже.
И вышла на улицу, в темноту.
Я быстро оглядел лавку и увидел многое из того, о чем писал Айкен: волынки, фотоальбомы, старинные книги, портняжные манекены, статуэтки слоников, стеклянные ящики с мотыльками и листьями. И я не мог не заметить те вещи, о которых Айкен ничего не сказал (возможно, их добавили совсем недавно): яркий холст, на котором изображен рынок в тропиках и сотни одинаковых людей; деревянная резьба — с первого взгляда можно было подумать, что на ней обнаженные, переплетенные тела двух любовников; но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это клубок извивающихся змей; множество погребальных урн с неразборчивыми надписями; и большой плакат с разнообразными морскими узлами. Один назывался «карракский узел».
В лавке я вновь учуял резкий запах — сильнее старомодного аромата всех этих древностей, тот же запах, что витал в кафе Кеннеди. Даже парфюм, которым пахла синяя штора в глубине магазина Анны, не мог этого запаха одолеть.
Я отодвинул штору, глубоко вздохнул и стал подниматься по скрипучим ступеням. Правая ладонь скользила по гладким перилам.
В комнате на втором этаже было теплее, чем во всех местах, что я посетил за день; в старомодной жаровне ярко горели угли. Настольная лампа освещала софу, мягкое кресло и остальную непримечательную мебель. Фотография пожилой четы и маленькой девочки висела над низким книжным шкафом. Темные синие портьеры заслоняли окно, выходящее на Парк.
Слева через открытую дверь я видел изножье кровати, покрытой красным одеялом, под которым виднелись очертания ног, и слышал тихий женский голос.
Я прокашлялся.
— Здесь есть кто-нибудь?
— Входите, — произнес голос, и я вошел в спальню, готовый увидеть обладательницу голоса и человека, с которым она разговаривала.
Но Анна Грубах была одна. Она лежала, опираясь на две высокие подушки, в кровати с темной резной спинкой. Трудно было сказать, сколько Анне лет, хотя, по словам комиссара Блэра, ей было за сорок. Приятная внешность — спору нет. Длинные светлые волосы зачесаны назад, высокий лоб открыт. На Анне была зеленая ночная рубашка, и низкий вырез открывал тяжелую грудь. Анна явно не была миниатюрной женщиной.
Вся мебель в спальне — бархатный стул подле кровати, элегантная тумбочка, большой комод, заваленный книгами и бумагами, книжный шкаф со стеклянными дверцами, большое зеркало в резной раме на стене у кровати — была, судя по всему, антикварной.
Зеленые глаза Анны изучали меня. Тушь не замаскировала остроты взгляда. Голос Анны оказался ниже и гортаннее, чем я ожидал.
— Так-так. Значит, вы — молодой Максвелл. Надеюсь, этот полицейский с Юга сделал правильный выбор. Снимайте плащ и присаживайтесь. — Лицо Анны было напудрено до белизны, а губы — ярко-красные, видимо, она их накрасила только что. Анна совсем не выглядела больной — скорее женщиной, которая решила прилечь отдохнуть. Меня смущала эта интимность и жара: я по особому приглашению оказался в спальне незнакомой женщины, что лежит в постели в красивой ночной рубашке и только что сделала макияж.