Мистер Монстр
Шрифт:
Я просунул голову в дыру, стараясь не поцарапаться о щепки, и осторожно огляделся. При дневном свете комната, пустая и грязная, казалась еще мрачнее. Старая мебель протерлась, пожелтевшие обои на одной из стен отклеились и обвисли.
Я аккуратно выпростал руку и уперся в дверь с другой стороны, чтобы помочь себе протащить плечи. Щепки задевали кожу, оставляя следы, но я протиснулся и вынул вторую руку, ободрав ее до крови. Когда обе руки оказались по ту сторону, я протащил корпус, глубоко вдохнув, чтобы стать как можно тоньше. После этого я без труда выволок ноги и, поморщившись,
— Сколько вас здесь? — спросил я.
— Четыре в подвале и еще та, с кем он вчера играл.
— Вы уверены, что больше никого нет? — уточнил я, подходя к окну и выглядывая наружу.
Мы находились глубоко в лесу. Машина исчезла.
— Дом довольно большой.
— Мы слышим, если он кого-то привозит. И знаем, если он кого-то убивает, потому что потом он часами кричит об этом. Подсчитать, сколько живых, а сколько мертвых, не так уж трудно.
Я остановился на полпути к кухне:
— Почему он кричит?
— Потому что он больной недоносок, — проворчал голос. — Какое вам дело?
— Когда я выберусь отсюда, он снова придет за мной, — сказал я, заходя на кухню.
Там царила грязь. На кухонном столе и плите стояли немытые тарелки, стены были забрызганы жиром. Одна из дверей в шкафу отсутствовала, а один из двух стульев у стола представлял собой не более чем металлическую раму для потертой, просиженной подушки.
— А когда он придет за мной, мне нужно знать, чего от него ожидать.
— Вам отсюда не выбраться, — гнула свое женщина.
Дом Формана казался убогим отражением моих худших снов. Куда бы я ни посмотрел, я находил следы пленения, истязания, смерти: пятна крови на стенах, длинная цепь, прикрученная к полу в углу, на всех поверхностях царапины и разрезы. Засохший след крови пересекал пол и уходил под дверь кладовки. В кастрюле на плите я увидел что-то темное и вязкое, с плавающими в нем бесформенными кусками, от которых тошнотворно пахло мясом. Кухонное окно закрывала решетка. В коридоре за спиной я слышал хрипловатое затрудненное дыхание, а где-то в подвале гудели отчаянные голоса игрушек Формана.
— Джон, — окликнула меня женщина, — пожалуйста, послушайте: если вы и дальше собираетесь думать о побеге, то вам же будет хуже, когда это не удастся. Вы должны мне поверить. Я говорю это ради вашего же…
— Я уже на свободе. Как мне попасть в подвал?
Тишина. Я вышел из мерзкой кухни и направился вглубь дома, ориентируясь на звук дыхания.
— Эй, — спросил я, — вы меня слышите?
— Помогите нам, — раздался из подвала другой голос.
— Тихо! — одернул первый.
Теперь голоса звучали гораздо ближе.
— Что значит «на свободе»?
— Я выломал дверь чулана. Скажите, как вас найти.
— Мы в подвале! — прокричала вторая женщина. — Вход через дверь на кухне!
— Не делайте этого! — взмолилась первая. — Я хочу выйти отсюда не меньше вашего, но мы не можем позволить себе такого разочарования. Думаю, еще одного я не переживу.
Я вернулся на кухню. Там была только одна дверь — та, которую я счел дверью в
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Я откинулся назад и потянул за ручку:
— Он носит ключи с собой?
— Откуда мне знать? — воскликнула женщина, явно расстроенная моим вопросом.
— Хорошо. Успокойтесь. Я посмотрю в доме.
— Поспешите! — взвизгнула вторая.
Я вернулся в холл и прошел в дальнюю часть дома, следуя на звук болезненного дыхания. Он вывел меня к прикрытой двери, но она была не заперта; я осторожно отворил ее, опасаясь ловушки, но ничего не случилось. Я оказался в маленькой спальне с матрасом без белья в углу. Обои в цветочек выцвели и пообтерлись. Я распахнул дверь шире и охнул.
Стефани висела напротив стены на толстых веревках, обвивавших запястья и уходивших в две неровные дыры в потолке. Веревки растягивали ее руки в стороны и держали на такой высоте, что она не могла даже толком стоять на коленях. Она висела без сознания, в форме кривого креста. На ней оставалась вчерашняя одежда, блузка и юбка, в которых она пришла на работу, только теперь они пропиталась потом и кровью. У ее ног на ковре виднелась лужица мочи и крови, ставшая частью другой лужи, более старой, — она была не первой жертвой в этой комнате. Голова ее безжизненно поникла, а светлые длинные волосы, облепленные грязью, свисали клоками и закрывали лицо и грудь. В комнате пахло горьким дымом и горелым мясом.
Я вошел, благоговейно открыв рот: эта сцена была и ужасна, и отвратительна, и прекрасна. Здесь, в одной комнате, я увидел воплощение фантазий всей моей жизни. Сюда словно выплеснулись все мои сны, которых я пытался избежать, проводя ночи без отдыха, все темные мысли о том, что я хочу делать с людьми. Сколько раз я воображал себе именно такую сцену с моей матерью, думая при этом: теперь не будешь соваться в мои дела. Сколько раз перед моим мысленным взором возникала Брук, молящая о спасении, готовая на все, чтобы завоевать мою благосклонность. Я всю жизнь старался не попасть в эту комнату: сочинил свод правил, ограничил себя в общении, но все мои усилия вели к тому, что эта комната постоянно маячила передо мной призраком победы. Она была одновременно и моим личным адом, и недостижимым идеалом. Она была тем, в чем я всегда отказывал себе, а потому неизбежно становилась тем, чего я так жаждал.
Стефани дышала мучительно и хрипло. Выкрученные под неестественным углом руки, видимо, сдавливали грудную клетку, препятствуя нормальному дыханию. Но она все же дышала, значит была жива, а поскольку не прореагировала на мое появление — и мой громкий разговор с женщинами в подвале, — вероятно, находилась без сознания. Я приблизился, внимательно разглядывая ее. Ее блузочка оставляла оголенными руки, покрытые теперь красными рубцами: неглубокими порезами и яркими воспаленными ожогами. Я подошел сбоку и вгляделся в ее лицо за паутиной спутанных волос. Алые волдыри и синяки усеивали щеки, нос был сломан после удара рукоятью пистолета в полицейском участке.