мирьо
Шрифт:
— Привет. Меня зовут Кевин. Можешь выйти со мной на улицу?
Я вышел, отвечал на его вопросы. На вопросы копов. Да, я знал, что он принимает наркотики. Нет, я не принимал наркотики. Я не упомянул тот факт, что иногда курил вместе с ним травку, потому что казалось, будто это не имеет значение. Я сказал им, что они могут обыскать мою комнату. Зачем им это нужно? Из-за наркотиков? Я вяло поинтересовался, не арестуют ли меня из-за того, что я не помог Алексу бросить курить крэк. Я знал, что он в депрессии, расстроен из-за Эми. Но...
Была ли это моя вина? Я не знал. Я то думал, что не моя, то — моя.
В
Наконец, все ушли, и я остался один. Выбросил заляпанные рвотой простыни и подушку и потом вышел из комнаты Алекса, закрыв за собой дверь. Должен ли я найти его мать и сестру? Или это сделают копы? Я не знал. Я равнодушно сидел в гостиной на голом диване. Мне стало интересно, забрали ли они мешочек с травкой и металлическую трубку, которую Алекс хранил в старой коробке из-под сигар на кофейном столике.
Я проверил: да, их не было. Наверное, это было хорошо. К лучшему. В любом случае, это был не я. Но все же было бы неплохо на несколько минут оторваться от этого мира.
И что мне теперь делать? Это была квартира Алекса. Они выгонят меня? Мне было некуда пойти. Конечно, у меня было достаточно денег, чтобы купить свою квартиру, но не в этом было дело. У меня никого не было. И некуда пойти.
Я пошел к почтовому ящику, забрал последнее письмо от Эвер и поплелся назад в квартиру. Сел на диван с письмом в руке. Смотрел на адрес, пока буквы не стали расплываться перед глазами. Эвер. Эвер. Я не мог написать ей. Не об этом. Не об еще одной смерти. Еще одном мертвом теле, которое будет преследовать меня в воспоминаниях. Это было уже слишком, и я уже писал ей об этом.
Ее имя звенело у меня в голове как колокол.
Эвер. Эвер. ЭВЕР.
Я обнаружил себя в моем джипе, мамином джипе-коммандере. Обнаружил, что еду по шоссе I-75 и поворачиваю на север. Мимо Холбрука, Канифа, потом мимо Девисона, восьмая миля. Да. Я знал, куда везет меня моя машина. Четырнадцатая миля, Рочестер Роуд, Сквер Лейк Роуд; выезд, повернуть налево, к Мичигану, на Вудворт Авеню — на юг. В машине было тихо, было слышно только мое дыхание, которое было частым, прерывистым.
Что, черт возьми, я делал?
Я моргнул, и вот уже сворачивал направо, к колледжу искусств Кренбрук. Я бродил по территории, потерялся, но, наконец, нашел студию и общежитие.
Что, черт возьми, я делал?
Я все равно не мог заставить себя остановиться. Я нашел ее дверь. Постучал. Никто не ответил. Снова постучал. Черт. А что если ее тут нет? И потом повернулась ручка и дверь распахнулась, и сердце подпрыгнуло у меня в груди, пропустив пару ударов, а в животе заныло.
Глава 25
Поцелуй твоих губ
— Привет, я могу помочь?
Это была не Эвер. Это была хорошенькая, немного полная девушка, с голубой прядью в волосах и в очках с роговой оправой. За обоими ушами у нее было по угольному карандашу,
— Я... — у меня сорвался голос, и я попробовал снова. — Я ищу Эвер.
— Седьмая студия.
Она с любопытством уставилась на меня.
—- Ты тот парень с ее рисунков.
— С рисунков?
Она наклонила голову.
— Боже, вживую ты еще привлекательнее.
Она указала через дорогу.
— Седьмая студия. Она всегда там.
И потом она закрыла дверь прямо у меня перед носом, не для того, чтобы нагрубить, просто для нее разговор был окончен, и она с отсутствующим видом вернулась к работе.
Я никак не мог понять смысл этого разговора, но ноги сами несли меня через дорогу. Я нашел седьмую студию. Дверь была закрыта, но внутри я слышал музыку. Постучал. Все замерло: мое сердце, мои мысли, мой пульс, — как будто остановилось. Музыка все играла, и тут щелкнул замок, дверная ручка повернулась и дверь открылась вовнутрь.
У меня перехватило дыхание. Играл «Just a Kiss» Lady Antebellum.
На ней была только белая рубашка, вся заляпанная краской, три верхние пуговицы которой были расстегнуты, показывая ее нежную белую кожу, чуть приоткрывая ложбинку, ее длинные ноги, округлые бедра, и ее волосы, которые спадали ей на лицо и на плечи, ее глаза, зеленые, как залитая солнцем трава, как светящийся нефрит.
В ее руке — кисточка, покрытая ярко-красной краской. Темно-красная краска на ее щеке, изумрудная — на ее подбородке, голубая — на другой щеке.
Я не хочу ничего испортить...
Слова песни говорили за меня, они были так совершенны, так точно выражали то, о чем я кричал в своих мыслях, о чем я умолял.
Она стояла в дверях, застыв, смотрела на меня, не веря своим глазам.
— Кейд?
Кисточка упала на пол.
— Эвер, — прошептал я в полуденном свете.
Каждая молекула моего тела полыхала огнем, когда я преодолел расстояние между нами — инстинкт и нужда овладели мной, командовали, передвигая ногами, подняв мои руки, прижав ладони к ее щекам. От прикосновения кончиков пальцев к ее коже пробежала искра, а ее глаза были такими большими, такими яркими и такими изумленными, а ее руки обнимали меня, гладили мою спину, мою шею, и я целовал ее, целовал ее, Господи, я целовал ее.
Что-то сломалось у меня в душе. Губы ее были теплыми, мягкими, ее поцелуй был вкуса клюквы. Она поцеловала меня в ответ, без колебаний, без сомнений — не было ничего, кроме восторга и упоительной страсти.
Никогда раньше я не испытывал такого всепоглощающего чувства, наполненного столь невероятной силой. Я не мог дышать из-за поцелуя, я не вдыхал воздух целую вечность, но мне было все равно, потому что она внезапно стала моим воздухом. Я никогда никого так не целовал. Ее пальцы запутались в моих волосах, она подталкивала меня к себе. Эвер поднялась на цыпочки и одной рукой обняла меня за плечи, и я ничего не мог поделать — поднял ее, одной рукой обхватил за бедра, за ягодицы, и поцеловал. У меня голова кружилась от того, с какой жадностью она поглощала мой поцелуй, мое дыхание, мою жажду и возвращала ее в ответ, не задаваясь вопросами о моем внезапном появлении или об этом поцелуе; ее реакция была именно такой, в которой я отчаянно нуждался.