Минус
Шрифт:
– Ребя, хорош!
– вскричал столяр-буян.
– Все я правильно сделал. Надо давать отпор сволочам. Наталия, скажите! Они поняли, они знают, кто такой Цедекович.
– Эх, сейчас бы выпить.
– Шолин убрал ладони с лица, посмотрел на девушку.
– Наташ, у меня пенсия через неделю. А?
– У меня нету денег.
– М-да...
А Серега Анархист вслух анализировал создавшееся положение:
– Отступать некуда. Будем готовиться к обороне. Они это так просто не спустят, вернутся.
– Оглядел комнату, поправил берет.
–
Пикулин сморщился, махнул рукой:
– А, началась Ирландия.
Я наблюдал за притихшей, растерянной, но тем более симпатичной Наташей. И мне захотелось геройства, я начал призывать мафию, представил, как мы бьемся с огромными, шкафообразными детинами, как я спасаю девушку, спуская ее на улицу по простыням. Нет, лучше выбиваю наведенный на нее пистолет, принимаю на себя предназначенный ей удар цепью...
– Пусть лезут, мы отобьем любые атаки!
– вырвался у меня воинственный вопль.
– Молодец, Ромыч! Так, сколько нас?..
– Анархист заметался по комнате. Раз, два... пять человек! Наташа, ты назначаешься медсестрой. В ванной наволочка на полу, из нее нужно сделать бинты. Сэн, Юра, Шолинберг...
– Мне все равно. Я - устал...
– Кончай ныть! Дело идет о жизни и смерти. О твоей независимости, по крайней мере!
– Будем швырять бутылки, - показал я под большой обеденный стол.
– Их здесь штук тридцать.
– А я умею кидать ножи!
– в конце концов загорелся и Пикулин азартом предстоящего боя.
– С любой позиции - девяносто процентов попадания.
– Отлично, Юр, гениально! Мы отобьемся! Сколько можно терпеть, в самом деле?! Свобода или смерть!..
– выкрикивал Анархист, продолжая метаться из угла в угол, подскочил к серванту: - Эй, товарищи, помогите его сюда передвинуть. Хорошее укрытие выйдет.
Я с готовностью взялся за сервант с другой стороны. Напрягся, толкнул. Случайно поймал взглядом Наташу и Шолина. Девушка, нахмурясь, следит за суетой, а Олег вяло вынимает бутылки из-под стола... Заскрипели по паркету ножки серванта, жалобно зазвенел хрусталь...
– Хватит, идиоты!
– Наташа не выдержала, сорвалась с места.
– Придурки!
Отпихнула Серегу так, что сервант угрожающе покачнулся, и какие-то рюмки упали на стеклянную полочку.
– Вот же придурки, а! Ничего не трогать! Сидеть!
– длинной очередью режут нас Наташины крики.
– Си-д-деть, я сказала!
Пикулин шлепнулся на стул, выпучив от удивления глаза. Я отпустил сервант и выпрямился.
– Сидеть, ничего не трогать! Я скоро приду.
Шолин хмыкнул:
– Куда ты? К мафии?
– Пойду денег найду, вам, дуракам, выпить. Совсем одурели! Лучше напейтесь тихонько, уснете...
– Честно принесешь, Наталия?
– слабым, словно после обморока, голосом уточнил Пикулин.
– Только не идиотничать. И ты сними эту фигню с себя.
–
– Серега испуганно и торопливо сорвал с головы берет, стал развязывать пояс халата.
– Все, я пошла. Буквально десять минут.
– Может быть, вместе?
– двинулся было за ней Пикулин.
– Ну, чтоб в ларек сразу же...
– Я сама, мне продают. Ваше дело - сидеть спокойно.
– Хорошо, Наталия, какой разговор... Но, это, подешевле или... чтоб две... или одну и читушку...
Дверь хлопнула. Столяр подошел к столу, стал расчищать место. Анархист, повесив халат и берет в прихожей, остался в майке с надписью "BOSS". Сел на диван, тяжко вздохнул:
– Сдались, значит...
– Зато все-таки выпьем.
Я стал скручивать цигарку. В груди начало знакомо теплеть и посасывать. Если Наташа принесет бутылку, то на каждого выпадает по сто с лишним граммов. Мало, конечно. Но если вдруг две...
– Давайте сервант хоть на место поставим, - делает несмелое предложение Анархист, но его тут же заглушает вскрик Пикулина:
– Нельзя! Ничего, ради бога, не трогай!
– Вот выпьем, и уйду к толкинистам, - ворчит Серега.
– Они дураки, конечно, зато у них жизнь. Сражаются, мечи всякие делают. В них энергия есть, их можно заразить идеей свободы. Пойдем, Шолинберг? У них ведь и свой подвал, под кинотеатром "Победа". Я там бывал, смотрел, где удобней взрывчатку закладывать. Хм, собирался взорвать их к чертям... Вполне терпимое место для жизни... Ну, ты как, Шолинберг?
Шолин в ответ усмехается.
14
Наша избенка по окна засыпана снегом. И повсюду непроходимые, чуть не по пояс, сугробы, наносы; кажется, земля хочет понадежней укрыться от морозов, ветра, вообще от этого неласкового ноябрьского мира.
Еще с дамбы вижу: отец сгребает снег во дворе фанерной лопатой, ворочает здоровенные кучи. Работает размеренно и не спеша, зная, что быстро, с наскока, не справиться... Из трубы плотным прямым столбом поднимается дым. Что-то рано сегодня стали топить, обычно прогревают избу незадолго до сна, часов в восемь. А сейчас нет и пяти.
Пасмурно, сосновый бор за деревней похож на шероховатую, окрашенную густой масляной краской темно-синюю стену. Над бором, заслоненное тучами, расплывчатое пятно старого, остывшего солнца.
По узкой, протоптанной среди наметенных в низину сугробов тропинке, берегом пруда шагаю к домику. Совсем не верится, что еще каких-то три месяца назад здесь был пляж, в мягкой, теплой воде плескались девушки в открытых купальничках, а потом загорали, лежа на золотистом песке. Из магнитофонов неслась веселая музыка, по вечерам берег был облеплен рыбаками, то и дело таскавшими меленьких карасей. По ночам под березой горел костер, молодежь пила спирт, орала песни, визжала, до рассвета раздражая собак в ближайших дворах, не давая людям выспаться, набраться силенок для нового дня... А утром к пруду сгоняли коров, поили перед долгим выпасом... Сейчас же - мертвая тишина, белое, холодное однообразие.