Чтение онлайн

Жажда удовлетворения все снова гнала их друг к другу. Герцогиня искала средства преодолеть самое себя и порвать с ним. Она вспомнила о его жене; с той первой ночи, когда она сидела и рыдала за решеткой сада, на лагуне, Беттина исчезла.

— Где она?

— Спроси доктора Джианини.

От врача она с трудом добилась признания, что фрау Гальм находится в лечебнице для умалишенных. Она была вне себя и потребовала, чтобы он немедленно поехал вместе с ней за несчастной.

— Куда же ее поместить, ваша светлость?

— Мне все равно. Хотя бы в Кастельфранко.

О, она никому не принесет вреда. Я распоряжусь, чтобы за ней был уход.

Не успели Беттину усадить в гондолу, как она принялась болтать с подергивающимся лицом:

— Слава! Слава! Творение появилось на свет! Оно готово, не правда ли?.. Нет? Вы не отвечаете?.. Ах, я знаю и без того, что все было напрасно. Если бы творение появилось, это было бы сейчас видно. Мир выглядел бы иначе. На всех лицах можно было бы прочесть: оно явилось!..

Она указала на врача.

— Какой у него угрюмый вид! А я сама стала еще безобразнее, правда? Не везите меня к нему, только не к нему! Мой вид может повредить творению; ведь оно спит в нем, нерожденное.

Она распустила волосы и закрыла жидкими прядями лицо.

Герцогиня не смотрела на безумную. Перед ее глазами стоял, как во время другой поездки по морю, много лет тому назад за парусом большой рыбачьей барки потрясенный горем человек. А за ее спиной, в полосе воды, которую оставляла за собой лодка, плыл его мертвый ребенок. Она вздрогнула и очнулась.

Беттина вытянула руку.

— Какое красивое красное пятно там, в воде, — оно отливает пурпуром, о, оно совсем пурпурное!.. Вот мы подъезжаем ближе, оно темно-красное, — нет, коричнево-красное… Ах, оно стало совсем коричневым — фуй — вот оно.

Она высунулась из гондолы так далеко, что врач вскочил. Затем она вынула из воды руку, подернутую зеленым налетом.

— Тина! — сказала она, глупо смеясь. — Так бывает всегда, когда мы исследуем красоту до дна.

Но герцогиня, слегка открыв губы и глядя прямо перед собой большими, ясными глазами, видела вдали на подернутой золотистой дымкой сине-зеленой глади лагуны что-то белое, колыхавшееся розовыми бедрами: странное дитя, пляшущее на краю сверкающего изумруда. Это была сама Венеция. И это было чудо, которое могло устоять и перед подходившими близко к нему. Это было одно из тех чудес, которые никогда не перестают существовать для тех, кого однажды осчастливили.

Она поехала с Беттиной в свою виллу и среди роз, дубов, фонтанов не слышала ничего, кроме голоса несчастной, обвинявшей ее.

— Это ваша вина. Вы не дали ему творения. А я так умоляла вас — там, в лоджии, во мраке…

Тягучий голос доносился до нее, точно припев ее собственных мыслей, даже ночью, когда она, разгоряченная, с бьющимся сердцем и в беспричинном страхе, лихорадочно простирала руки к звездам. Темный воздух ласкал ее обнаженные члены. Амур на камине не шевелился, она не слышала больше его болтовни. Она слышала только Беттину.

— Я опять прибегаю к морфию и сульфоналу, как когда-то в Кастель Гандольфо, когда разбилась моя мечта о свободе. Теперь угасает тоска, горевшая в глазах Паллады. С закрытыми глазами, открыв объятия и подставив грудь ветру, я бросаюсь в пурпурный водоворот… О, я заранее приветствую все, что должно случиться. Но меня утомляет ожидание. Когда-то я ждала журналиста, который должен был

написать статью, теперь художника, который обещает мне картину.

Он писал:

— Будь спокойна, я найду ее. Она не уйдет от меня. Скорее я умру над своим творением. Даже когда я сплю, мой дух работает, как бедный крестьянин, который даже в темноте трудится над своим полем.

Она провела лето, забившись в самую чащу парка. Она приветствовала осень; осенняя погода наступила уже в сентябре, и она, прильнув к низкой верхушке клена, чувствовала, как смыкается вокруг нее в тихом воздухе темно-золотая, еще не тронутая листва, точно плащ из наслаждения, — тяжелого, все забывающего.

«После него, — обещала она себе, — я возьму наслаждение от многих мужчин, от которых я не буду требовать, чтобы они делали из меня богиню. У них не будет неудовлетворенного стремления, и у меня тоже. Мы будем счастливы».

Наконец, Якобус объявил:

— Я кончил, приезжай!

Он открыл перед ней дверь мастерской с подобострастным и озабоченным видом. И тотчас же из середины комнаты на нее глянули покрасневшие, мигающие глаза фон Зибелинда. Его портрет стоял там вместо Венеры.

— Это и есть творение? — спросила она.

— Да, — тихо, стискивая зубы, сказал он.

Она оглядела жалкую фигуру нарисованного и бледную, безжизненную гримасу его накрашенного лица. И она вспомнила богатую, питающую все богиню, которую видел Нино. Она была полна соков земли, — а этот презирал землю, потому что у него не было сил завидовать ей. Светлые тени зрелости расцветали в углублениях ее тела, — а на его жалких членах фиолетовыми пятнами выступали сгустки его обнищалой крови. Его голова подмигивала на темном фоне, мучительно поглощенная самонаблюдением; на лице выражались глубокомыслие, тщеславие и стыд. Ее голова окунулась в небесную синеву, и сверкала и возвещала благодать. Она сообщала свое дыхание всему, среди чего жила, в избытке счастья обнимая весь мир. Он же должен был беречь свои силы, он не смел любить никого.

— Это великолепная вещь, — заметила, наконец, герцогиня. — Вы никогда не создавали ничего лучшего.

— Не правда ли? — в страхе воскликнул он. — Это шедевр!

— Шедевр, — повторила она. — Но какое отношение это имеет ко мне?

И она повернулась к двери. Он не отставал от нее.

— Куда вы? Неужели все кончено? Ведь я не противлюсь. Вы правы, между нами все кончено. Но…

Чем он мог удержать ее?

— Одну минуту! Идите куда хотите. Но не возвращайтесь в свое имение! Вы еще не знаете, — голодный бунт распространился и на эту местность. Повстанцы опустошают виноградники, слышите, почему им не ворваться и в ваши? Они убили поблизости от вас булочника, повысившего цену на хлеб. Они запрещают убивать скот. Чем же жить? Это анархисты… Герцогиня, останьтесь, с вами случится несчастье.

— Со мной, — нет, — ответила она. — Моя судьба обещает мне еще многое. Я верю ей.

— О, — с усталой насмешкой произнес он. — Верите!.. Я тоже верил.

— Нет. Вы только жаждали… Моя же жизнь — художественное произведение, которое было закончено еще перед моим рождением: в этом моя вера. Мне надо только воплотить его до конца. Меня не прервет никакая случайность.

— Тогда прощайте.

Она бежала обратно в свою виллу, она заперлась у себя, ломая руки.