Миллениум
Шрифт:
– Вот и славно! Значит оба будете жить вместе долго и счастливо! Тогда я, с вашего позволения, откланяюсь, – произнес водитель напоследок, сел за руль и поднял на прощание руку.
Когда
– Я уезжаю! – сказал ОН громко, кинув на нее взгляд, и из-за того, что нос был зажат большим и указательным пальцем, фраза прозвучала комично, как будто ОН по-детски дразнился.
В ее облике, и без того искаженном невиданным доселе ужасом, эти слова не только не оставили хоть какую-нибудь тень усмешки или веселости – напротив, еще сильнее усугубили неприятные черты. ОНА округлила глаза и сделала попытку ответить, но от волнения будто проглотила звуки внутрь себя, поэтому ей пришлось тотчас их повторить из опасения быть неуслышанной:
– А
Уже взявшись за руль и собираясь трогаться, ОН покачал головой, что видимо означало «угораздило же ввязаться в историю», и открыл дверь.
Ее безупречное, высоконравственное воспитание, построенное на трудах всеми известного украинского педагога, безусловно, не позволило бы ей сесть в машину к совершенно постороннему человеку; более того: сама мысль о подобном безрассудстве никогда бы не посетила ее – если бы не свежие напоминания о том, как совсем недавно ее, словно блеющую овцу, тащили то ли на стрижку, то ли на убой, и еще не проходящая дрожь в коленках.
ОН не успел повернутся назад, в надежде увидеть, что потерпевшая не намерена ехать с ним, как ОНА уже сидела рядом, мгновенно закрыв замок. ОН недовольно посмотрел на нее, нажал на педаль и сорвался с места, направляясь туда, где узкие проселочные дороги уходили в горы, туда, где его никто бы не нашел, туда, где можно было все обдумать и принять правильное решение.
Конец ознакомительного фрагмента.