Миллениум, Стиг и я
Шрифт:
Я позвонила сестре, брату и нашей доброй подруге Элеанор.
Когда появился Эрланд, я пошла ему навстречу и взяла за руки.
— Ну, как он? — спросил Эрланд.
Я сказала ему, что Стига нет и что можно его увидеть, если Эрланд хочет. Я дожидалась, чтобы пойти вместе с ним.
— Когда будешь готов, пойдем, — прибавила я.
Прежде чем решиться, мы с минуту постояли.
Медицинская сестра спросила, не пойти ли ей с нами, и я согласилась. Никто не знал, как я отреагирую, и все думали, что если я сломаюсь, мне понадобится психиатрическая помощь. Мы с Эрландом вошли. Медсестра осталась стоять у
— Видишь, это безумие какое-то, ты даже сейчас меня согреваешь.
Эрланд сидел с другой стороны, я его не видела. Наконец он встал и вышел, сестра вслед за ним. Я гладила волосы Стига, его лоб, щеки… совсем как всегда, когда будила его, если он не мог сразу проснуться. По мере того как он остывал, я согревалась, все еще не отдавая себе отчета в том, что произошло. Мне казалось, что он, как всегда, приоткроет глаз и подмигнет. Помню, что прошептала ему:
— Мой милый, мой любимый, спасибо за ту жизнь, которую ты дал мне, спасибо за все, что ты сделал.
Я целовала его губы, гладила по волосам. А он становился все холоднее. Совершенно опустошенная, я наконец встала и, перед тем как выйти, взглянула на него в последний раз. Он спал. И это было непостижимо.
Позже друзья подробно рассказали мне о событиях того утра. У Стига была назначена встреча с Джимом, одним из друзей еще со времен Гренады. Когда Стиг подходил к дверям «Экспо», его пошатывало. Джим, заметив, что ему плохо, стал настаивать на том, чтобы немедленно ехать в больницу. Стиг отказался: ему надо было сначала зайти в «Экспо». Лифт не работал, и он стал подниматься на седьмой этаж пешком. Пер и Моника, бухгалтер журнала, заметили, что лицо его покрылось каплями пота и он дышит с трудом. Он пожаловался на боль в животе. На «скорой помощи» его увезли в больницу, находившуюся в нескольких кварталах. Моника поехала с ним, захватив его рюкзак, где находился ноутбук Стига, принадлежавший «Экспо».
Спустя несколько недель, снова беседуя с врачом и медсестрой, я поняла, что смерть Стига произвела на реанимационную бригаду очень тяжелое впечатление. Им редко приходилось видеть, как больной умирает так быстро, что даже жена не успевает приехать. И они никогда не видели, чтобы к больному сразу съехалось столько народу. Медсестра рассказала о последних минутах жизни Стига. Когда его привезли, он на несколько секунд пришел в себя и сказал:
— Надо сообщить Еве Габриэльссон.
И дал мой мобильный телефон. А потом снова потерял сознание. Навсегда.
В тот вечер Элеанор подвезла нас с Эрландом до дома. Квартира выглядела странно. На столе остатки последней трапезы: засохший хот-дог и какой-то шоколадный коктейль, явно купленный в ближайшем газетном киоске. Эрланд не желал ложиться спать и все твердил, что это ненормально, когда дети умирают раньше родителей. И тут же принимался бормотать, что надо приготовить сообщение о смерти Стига, и спрашивал себя, кто придет на похороны и какие газеты опубликуют это сообщение. Он тоже пребывал в состоянии шока. Это было невыносимо. К счастью, позвонила
Среда, 10 ноября
В семь утра первым поездом из Гётеборга приехала моя сестра Бритт. Эрланд ходил взад-вперед по гостиной и вслух сочинял уведомление о смерти. Он без конца перекраивал подготовленные фразы и спрашивал у нас, годится или нет. Я сидела окаменев, уставив глаза в одну точку, и была готова в любую минуту взорваться. Бритт поняла, что Эрланда надо увести, и отправилась вместе с ним в редакцию «Экспо». Рюкзак Стига, в котором лежал редакционный компьютер и который я привезла из больницы, она забрала с собой. В компьютере находился его ежедневник, нужный сотрудникам для проведения конференции.
Весь день кто-то звонил, кто-то приносил цветы. Дом был полон букетов, и у меня возникло впечатление, что я нахожусь на кладбище. Запах стоял одуряющий. За большим столом в гостиной собрались друзья. Кофе, фрукты, пирожки… Меня все время заставляли съесть или выпить чего-нибудь, но я была как автомат.
Друзья перешептывались и обращались ко мне очень ласково. Я была им благодарна за то, что они рядом. Одна из близких подруг притащила целую коробку с провизией. Слова, которые она произнесла, обнимая меня, показались мне самыми осмысленными за весь день:
— Это счастье, что он умер вот так, а не от руки убийцы. Ты же всегда этого боялась. Вообрази, ведь тогда ты должна была бы всю жизнь кого-то ненавидеть!
Как верно сказано!
Когда возвратились Бритт и Эрланд, отец Стига удивился, увидев в доме столько людей. Он никого из них не знал и держался в сторонке. В тот же вечер он уехал обратно в Умео. Иоаким даже не позвонил.
Накануне, ожидая Эрланда возле больницы, где собрались все сотрудники «Экспо», я услышала, как Рикард сказал:
— Теперь все пропало. «Экспо» больше нет.
«Экспо» больше нет? Значит, Стиг бился столько лет напрасно? Газета не может просто так взять и исчезнуть. Это невозможно. Я была ошарашена, меня охватило отчаяние. Если Рикард, преемник Стига, отступится, все пропадет. Я позвонила Микаэлю Экману, нашему другу и одному из главных лиц в редакции:
— Рикард опустил руки, но так нельзя, «Экспо» не должна закрыться. Иначе получится, Стиг убил себя работой просто так, без всякой пользы. Ты должен что-то предпринять.
— Я завтра приеду.
Вечером 10 ноября работа редакции «Экспо» возобновилась, и состоялось историческое совещание. На него явились все сотрудники, даже те, что были в это время разосланы с поручениями. Народу пришло столько, что не хватило стульев и люди стояли вдоль стен, кое-кто устроился на углах письменных столов. Микаэль руководил собранием тоже стоя. Он огласил всю информацию, содержавшуюся в записной книжке Стига: даты совещаний и предельные сроки сдачи статей. Рядом с Микаэлем сидела Моника, держа на коленях коробку с бумажными носовыми платками, которые подавала ему время от времени, ибо слезы ручьем текли у него по щекам. Многие тоже плакали, но на работу прибыли все как один.