Мико
Шрифт:
Жюстин хотела было малость поартачиться, но вдруг почувствовала себя слишком усталой, чтобы спорить. Наверное, куда легче просто поехать с Риком. “К тому же, — устало подумала она, — это, возможно, будет забавно”.
Разумеется, поездка превзошла все ее ожидания. Во-первых, от одного только подъема на машине по склону вулкана захватывало дух. Вершина была на высоте двух миль, и Жюстин видела, как по мере подъема местность меняется прямо на глазах. Рик предупредил ее, чтобы она оделась потеплее — в брюки, свитер, какую-нибудь куртку, если найдется. Весь этот наряд показался ей забавным, когда она брела к машине в прохладном, но напоенном благоуханием ночном воздухе. Ей не верилось,
Уже возле самого кратера Рик включил обогреватель. Они миновали линию распространения деревьев, и теперь Жюстин смотрела на черную пустыню. Давным-давно потоки лавы, исторгнутой из земных глубин, медленно сползли вниз, поглощая все на своем пути. Теперь сквозь эту неровную холмистую лаву тут и там пробивались морозоустойчивые травы. Но никакой иной растительности не было. Машина делала один крутой поворот за другим, Жюстин оглядывалась через плечо, и ей были прекрасно видны огромное подножие Халеакалы и ее просторные склоны, сбегающие к побережью, изогнутая береговая линия, начинавшая поблескивать причудливым фосфорным блеском, и тонкие черные пальмы с прямыми стволами. За весь долгий путь вверх она не перемолвилась с Риком ни словом. Она свернулась в клубочек на переднем сиденье и прижалась боком к борту, словно ждала от него пощечины. Когда он свернул на широкую автостоянку, покрытую гудроном, Жюстин уже дремала, но винила в этом непривычный холод.
Выбравшись из машины, она увидела какую-то призрачную паутину радиолокационных антенн, башенки и электронное оборудование, принадлежащие различным учреждениям, как военным, так и гражданским. Это были метеостанция и сейсмо-станция.
Плакаты призывали идти медленно, а людей со слабым сердцем — вообще не подниматься так высоко. И в самом деле, когда они отправились в пеший поход, Жюстин почувствовала странную легкость в голове — верный признак того, что в легкие поступает недостаточно кислорода. Неистовый порыв ветра, несущего обрывки бумаги, обрушился на них, и дышать стало еще труднее.
Жюстин обрадовалась, когда они поднялись по широкой лестнице и очутились в укрытии — каком-то сооружении из каменных глыб, со стеклянной восточной стеной. С этого наблюдательного пункта, напоминавшего орлиное гнездо, они и смотрели на пустынные кратеры Халеакалы. Местность больше напоминала лунный пейзаж на тех снимках, которые видела Жюстин, нежели их родную планету. Из-за отсутствия каких-либо вех определить расстояние здесь было невозможно. Пять миль тут были равны пяти тысячам ярдов, и это казалось фантастикой.
Люди собирались в этом небольшом помещении точно так же, как столетия назад древние гавайцы, приходившие встречать восход солнца. Именно здесь, как гласила легенда, солнце было взято в плен как заложник и обрело свободу, лишь когда пообещало замедлять свой ход над Гавайскими островами, чтобы насквозь пропитать их своим светом.
Небо было пустым и темным, никаких признаков начала чередования дня и ночи. Но солнце уже рядом. Они чувствовали это. Его приближение сопровождалось ощущением дрожи в спине. А потом будто вспыхнула печь в литейном цеху. Ярко-алая искра устремилась в небо над краем кратера Халеакалы. Вздох изумления пронесся над толпой, он сопровождал рождение света — яркого, прямого и вездесущего.
Окрашен он был в совершенно неземные тона. У Жюстин захватило дух. Она
Бледное пламя ползло через неровную долину в чаше кратера. Невероятно черные длинные стремительные тени перечеркивали лаву, будто новые трещины. Серые тона исчезли, остались только свет и тьма. А потом пришел фасеточный свет, который они знали и под которым родились. Он вернулся на Халеакалу так быстро, что никто не заметил, как это произошло. И зрелище кончилось, будто оно было неким рукотворным представлением.
— Ну, теперь ты простишь меня за то, что я вытащил тебя из постели?
Жюстин и Рик облокотились на деревянные перила. Они были последними, кто еще оставался на обзорной площадке. За спиной слышалось чиханье моторов. Туристы собирались снова преодолеть серпантин шоссе, отправляясь вниз, к теплым морским бризам.
— Я устала, — сказала она. — Отвези меня назад.
Выйдя из-под навеса, Жюстин увидела пару, стоявшую на краю кратера. Тела мужчины и женщины как бы склеились, они обнимали друг друга за талию. Эта пара привлекла внимание Жюстин, и она остановилась посмотреть. Женщина была высокой и стройной, ее медно-рыжие волосы были стянуты назад и образовывали длинный хвостик. Мужчина был крупным, черноволосым и мускулистым — этого не могла скрыть даже теплая ветровка. Женщина пошевелилась; в ее плавных движениях чувствовалась грация танцовщицы. Мужчина тоже двигался как танцор, но Жюстин достаточно долго прожила с Николасом Линнером, чтобы распознать человека, принадлежавшего к его опасному племени.
— На что ты там глазеешь? — Рик проследил за ее взглядом и, потушив взор, отвернулся.
“Я хочу так же”, — сказала себе Жюстин, глядя на влюбленных, которые шли в обнимку на фоне острых лавовых утесов. Они купались в солнечном свете, словно божества. Ее веки обожгло слезами, и она подумала: “Нет, больше он не увидит, как я плачу!”
Она отвернулась от влюбленных и от Рика и быстро сбежала вниз по лестнице. Она задыхалась, когда добралась до асфальтированной автостоянки. В сравнении с недавним зрелищем все здесь выглядело обыденным и неинтересным. Она забралась в машину и, прижавшись головой к окну, закрыла глаза. Выехав со стоянки и спустившись чуть ниже, Рик остановил машину и вылез.
— Вот серебряные клинки, они растут только в горах! — Он показал на огороженный клочок темной земли, над которым возвышалось два-три прямых растения. Их заостренные листья имели необычный серебристо-серый цвет, оправдывая свое название. — Говорят, они цветут раз в двадцать лет и погибают сразу же после цветения.
Жюстин смотрела на эти очаровательные растения, когда до нее донеслись слова Рика, и вдруг разразилась рыданиями, хоть и дала себе клятву не плакать. Губы ее тряслись, она ревела в голос, с мучительной болью, а потом тяжело опустилась на дорогу и уткнулась лицом в колени.
— Жюстин... Жюстин.
Она не слышала его. Она думала о том, как печально сложилась судьба этих серебряных клинков, и, разумеется, о нелепости всяких сожалений на этот счет. Нет, это у нее грустная жизнь. На похоронах своего отца она испытала только облегчение, и ей показалось, что она упивается им.
Но теперь она знала правду. Она тосковала по отцу. Другого у нее не было. Он вырастил ее и, наверное, по-своему любил. И вот теперь он ушел, и это не огорчило ее, никак не повлияло на ее жизнь. Во всяком случае, так она думала. Ну и умница! Право же! Но на самом-то деле она просто чокнутая. Собственные чувства были не более доступны ее пониманию, чем чужие. Вот почему она и была бесполезной для Гелды. И для Николаса тоже.