Чтение онлайн

Хотя, бывало, офицеры действовали и с «открытым забралом» — причём задирая самого государя императора, авторитет которого в гвардии резко снизился после Аустерлица и Тильзита. Говоря откровенно, царь тогда очень боялся повторить судьбу своего злосчастного отца…

У Александра Павловича была привычка: в строго определённый час он выходил на прогулку по определённому маршруту, наречённому в Петербурге «царским кругом»: по набережной Невы до Летнего сада, по саду вдоль Фонтанки и по Невскому проспекту, представлявшему тогда собою бульвар, обсаженный берёзками. В это время, как бы случайно, на центральном проспекте города оказывался весь beau monde [72] , всё столичное общество — от царедворцев до представителей наиболее состоятельного купечества.

Все гуляющие были одеты весьма изысканно и двигались, соответственно, от Адмиралтейства к Фонтанке, то есть по направлению навстречу государю. Цель у них у всех была одна: оказаться замеченными, удостоиться ласкового слова, улыбки или хотя бы царственного взгляда. В боковых прилегающих к проспекту улицах — Италианской, Караванной, Большой и Малой Конюшенных — теснились экипажи, в которых «любители пеших прогулок» возвращались домой, лишь только император проходил мимо них. Проспект за спиной Александра Павловича пустел буквально на глазах…

Кавалергардские офицеры обыкновенно выходили на Невский проспект шеренгой, почти что во всю его ширину, и никому не уступали дороги. Вели они себя довольно развязно, громко смеялись, разговаривали, не понижая голоса и выбирая для своего злословия весьма почтенных людей… Александр Павлович замечал эту бесцеремонную компанию издалека, и настроение его портилось. Когда кавалергардам оставалось до встречи с государем несколько шагов, они резко меняли свой стиль поведения, умолкали, подтягивались и, замерев во фрунт, вскидывали левые руки к полям форменных шляп [73] . Император, делая вид, что не замечает офицеров, спешно проходил мимо…

В конце концов Александр не выдержал «…и поручил Уварову передать Де-Прерадовичу, что тот составил ему корпус не офицеров, а вольнодумцев. Замечание Государя огорчило Николая Ивановича. Собрав всех офицеров, он сообщил им слова Государя и объявил, что, несмотря на всю любовь и уважение к полку, вынужден подать в отставку. Офицеры, за исключением троих, просили его не покидать их и взять обратно прошение об отставке. Де-Прерадович, тронутый их просьбой, ответил, что не может лично от себя просить о возвращении прошения. Тогда офицеры послали к Уварову депутацию с просьбой не давать хода прошению их любимого начальника, и прошение было возвращено»{101}.

…Вообще, сие время было прославлено кавалергардскими «шалостями» — то офицеры перевешивали вывески магазинов на городских улицах; то, подъехав на лодках к Каменноостровскому дворцу, исполняли на музыкальных инструментах серенаду для императрицы Елизаветы Алексеевны, после чего уходили от полицейского катера; а то, выйдя на фарватер Невы на черном катере, везущем гроб, вдруг сбрасывали с себя траурные одежды, доставали из гроба шампанское и, к восторгу глазеющей публики, устраивали кутёж…

Есть у нас и другие, пусть и отрывочные, свидетельства о жизни Михаила Орлова в тот период. Вот что писал в своих «Записках» генерал-лейтенант и, в прошлом, декабрист Александр Муравьёв [74] , бывший в те самые времена подпоручиком Свиты по квартирмейстерской части:

«Очень коротко познакомился я с живущим от меня недалеко в кавалергардских казармах поручиком того же полка Михаилом Фёдоровичем Орловым, человеком весьма ловким и достойнейшим, великолепной наружности и большого образования, начитанности и красноречия. Он был воспитанник известного Abbe Nicole. Часто ходил я к нему беседовать и фехтовать, и мы на эспадронах бились до синих пятен. Орлов был силы необыкновенной, не только физической, но и умственной. Мы часто встречались с ним в разных случаях нашей жизни, и он всегда оправдывал в глазах моих то высокое мнение, которое я о нём себе составил» {102} .

А в общем, энергия била через край, отношения с Францией, недавним другом и союзником, разлаживались, все ждали войну — и в шалостях, проказах и поединках был хоть какой-то выход.

В двух словах международную обстановку можно описать так:

«Эрфуртское свидание 1808 года явилось апогеем дружбы двух Императоров. Вскоре после него эта дружба стала идти на убыль, и с 1810 года от ношения между Александром и Наполеоном совершенно испортились.

Примкнув к “континентальной системе”, Император Александр наложил на Россию совершенно непосильные для неё и невыполнимые обязательства. Рубль обесценился на три четверти, и экономическую жизнь страны разбил бы полный паралич, если бы торговля с Англией, вопреки всем договорам с Наполеоном, не поддерживалась бы, правда, в минимальных размерах. А это обстоятельство давало Императору Французов повод жаловаться на неискренность и фальшь своего эрфуртского союзника»{103}.

К этому ещё можно добавить известное властолюбие императора Наполеона и его стремление к мировому господству.

Впрочем, не нужно считать, что Александр I изначально принял на себя роль жертвы, с фатальной неизбежностью ожидавшей наполеоновского нападения.

«Первоначальные планы войны Императора Александра были наступательные: Государь сначала предполагал двинуть в пределы герцогства Варшавского 200-тысячную армию и, провозгласив восстановление Польши, объявить себя королём Польским. При этом Государь отдавал Польше русские губернии по Двине, Березине и Днепру.

Для приобретения согласия Австрии на уступку Галиции восстановленной Польше Император Александр предлагал Австрии Молдавию (до р. Серет), Валахию и Сербию. Австрия отказалась.

Государь вступил в переписку с Чарторыйским; результатом этих переговоров было убеждение, что на поляков нельзя рассчитывать, что они предаются мечтаниям о восстановлении Польши Наполеоном, а потому при столкновении с последним встанут на его сторону. Затем Государь предложил союз Фридриху-Вильгельму, но последний упал духом до последней крайности и предпочитал обратиться в вассала Наполеона, чем рисковать чем-либо.

Наступательные планы были оставлены; решено было готовиться к войне, но выжидать события. Опыт наших войн с Наполеоном и характер действий Наполеона (выхватывание почина действий, быстрота маршей и стремление решительным боем окончить кампанию) приводили всех русских главнокомандующих (Кутузова, Каменского и Беннигсена) к одному и тому же выводу, выводу, как бы основанному на афоризме самого же Наполеона: “На войне не делать того, чего желает противник, по той единственной причине, что он того желает”»{104}.

Забавно, но некоторые современные историки подают эту информацию как собственное сенсационное открытие и чуть ли не разоблачение «агрессивной сущности» политики императора Александра I. Но, как видим, всё это, во-первых, давно известно; а во-вторых, раз война была неизбежной — то к ней и готовились, рассматривая все возможные варианты её хода и развития.

Разумеется, подготовка осуществлялась не только на уровне планов.

«Император Александр I предпринимает целый ряд мер, обеспечивавших Россию от внезапного и безнаказанного вторжения неприятеля в русские пределы. Поэтому 1810-й и 1811-й года являются временем лихорадочной деятельности в сфере увеличения и преобразования Русских вооружённых сил. Реформы следуют за реформами: армейская пехота усилена 23 полками, причём совершенно вновь сформирована 27-я пехотная дивизия; 52 гарнизонных батальона преобразованы в 13 линейных полков; полевая артиллерия усилена значительным числом новых рот; к гвардейской кавалерии добавлена вновь сформированная лейб-гвардии Черноморская сотня и, наконец, гвардейская пехота усилена переформированием лейб-гвардии Финляндского батальона в трёхбатальонный полк и сформированием нового гвардейского полка, получившего права и преимущества старой гвардии и наименованного лейб-гвардии Литовским.