Чтение онлайн

Я оглянулся вокруг. С высоты двадцати ступеней предместье, окружавшее дворец, выглядело, как нагромождение ржавых крыш среди темной густой листвы. Над сонной рекой торчали вдали две заводских трубы и отсвечивало разбитыми стеклами приземистое здание складского вида. Пожалуй, я был немного разочарован.

Разочарование мое усилилось еще больше, когда мы вошли.

Дворец, такой роскошный, хотя и несколько обветшалый снаружи, внутри состоял из череды сравнительно небольших помещений, связанных извилистым запутанным коридором; грубая коричневая панель масляной краски шла по стенам коридора, тяжелый вокзальный дух

стоял там - запах черствой пищи и окурков. Молчаливые люди слонялись вдоль коридора, украдкой поглядывая друг на друга. В приемной у входа сидел человек с портфелем, нервно постукивая ногтями по защелке; возле окна что-то торопливо жевал офицер, то и дело поглядывающий на часы. Тут я вспомнил, что на фронтоне дворца имелись еще и куранты, квадратный циферблат в лепном орнаменте, с вяло повисшими стрелками: часы стояли.

Под колючей пальмой веером были расставлены скамьи, там сидели люди с пожитками, возились дети, спал солдат, задравший огромные сапоги прямо на поручень.

– Непорядок, - заметил я.
– Солдат спит, а служба идет.

Мой спутник растолкал солдата и заставил сесть.

– Что и говорить, народ здесь самый разный.

– И все ждут?

Пока мы поднимались на второй этаж по широкой замусоренной лестнице, сопровождающий с энтузиазмом рассказал мне об этой, новой для меня, области:

– Ожидание - это своего рода статус, фундаментальное состояние. У нас не смотрят на ожидание как на временную, преходящую фазу бытия. Оно постоянно, так гласит постулат нашего теоретика Стефана Куки. Мы исследовали этот вопрос всесторонне, в основном психологически и социологически. Цифры оказались потрясающими: на двадцать ожидающих лишь два и восемь сотых результативных.

Видимо, специальная терминология. Я переспросил.

– Результативный - это тот, кто дождался желаемого. Чего - неважно: поезда, квартиры, любви, прибавки к жалованью, телефонного звонка... А что прикажете делать с остальными ждущими?

Преувеличение, подумал я. Не может быть, что столько ожидания идет впустую. Тем временем мы достигли лестничной площадки, где в ободранном кресле дремал, свесив голову, седовласый старичок. Скорее всего, он ожидал естественного конца.

– Все остальные, - вел дальше мой спутник, - продолжают ожидание под нашей эгидой. Они делятся друг с другом своими чаяниями, надеются и грустят вместе. Мы помогаем им, устанавливаем тип ожидания и его порядок. Занимаемся прогнозированием надежд, их вероятностью. В случае обращения к нам результативность становится больше на восемьдесят четыре сотых процента - в среднем. Поэтому у нас так много клиентов.

Коридор второго этажа также кишел людьми, однако здесь чувствовался больший порядок, а вдоль правой стены стояла длинная спокойная очередь, уходящая за поворот. Тут я заметил, что масляная панель на стене во многих местах протерта до штукатурки, а подоконники и скамьи исписаны всякой ерундой, какую пишут люди лишь от смертельной скуки.

– Дело новое, знаете, не все это понимают. Вот, с трудом отвоевали старое здание под дворец. Все пришлось реконструировать, зато теперь есть что показать.

Он с нескрываемым удовольствием обозрел замызганный коридор. В хвосте очереди происходила какая-то возня. Мы подошли ближе.

– Чего ждете?

Никто не ответил, будто не слышали. Миловидная женщина рядом с нами

потупилась, улыбаясь. Разбитной парень подмигнул нам:

– Так они и скажут! Те, - он показал вперед, - знают точно, мы только догадываемся. Ничего вы от них не добьетесь.

Мы отошли. Тут же возня возобновилась, мелькал лист-список с фамилиями. Мой сопровождающий пояснил.

– Очередь - это вопреки правилам, это уже некоторый хаос. Они ждут чего попало, что бы ни подвернулось, лишь бы дождаться. Будь по-ихнему, какая-нибудь старушка, скажем, могла получить юного жениха, вполне здоровый футболист - протез. Однако мы на то и поставлены здесь, чтобы нейтрализовать хаос.

Хитроватая улыбка показала стальные зубы.

– Эта очередь идет по всем этажам, по всему зданию. В нее записываются и с того конца...

Тут я заметил, что стемнело, во всяком случае под потолком зажглись длинные ребристые плафоны, излучая неяркий дрожащий свет. Мне стало неуютно и как-то по-особому несвободно. Следовало также как-то распроститься с провожатым - мелким служащим дворца, - не обидев его невниманием. Он показал себя как рьяный гид.

– Без сомнения, это очень интересно, - начал я издалека.
– Объединить ждущих, жаждущих, надеющихся, придать смысл их бесцельному ожиданию, скрасить эти пустые часы хотя бы общением с товарищами по судьбе...

Тут я заметил, что спутник мой скрылся за какой-то дверью, дав мне знак немного повременить. Здесь коридор образовывал расширение, в углу под тусклой лампой двое шахматистов передвигали на маленькой доске крохотные дорожные шахматы, молодая женщина восточного вида, с ребенком на руках расхаживала туда-сюда, негромко баюкая малыша. Я отметил, что в местах ожидания непременно бывает женщина с младенцем; я все еще смотрел на ожидающих со стороны, будто забыв известное изречение Стефана Куки: нет людей, которые ничего не ждут.

Я подошел к окну. За ним светлела широкая полоса виадука, там катили вереницы машин, огни подфарников и стоп-сигналов двоились сквозь неровное стекло. Оперся на высокий подоконник, размышляя о дворце ожидания. Была какая-то нелепая, вздорная даже дерзость в самой мысли - сконцентрировать бесплодные устремления и надежды, свести воедино гигантскую массу времени, растрачиваемого впустую, локализовать само ожидание, сотворить из него священный процесс, ритуал, мировоззрение. Основатели учения полагали даже, что ожидание в ряде случаев может выступать полноценным заменителем жизни. Великая бесцельность гуляла по бесконечным коридорам, от подвала до чердака дворца, под вздохи ожидающих и стрекот пишущих машинок, в дуновениях промозглого, пахнущего пылью сквозняка.

Мой спутник все не появлялся. Машинально я стал разбирать имена, в изобилии покрывавшие мраморный подоконник. Меня почему-то неприятно поразило мое имя, выцарапанное чем-то острым, скорее всего шилом, и уже почти затертое. Мало ли однофамильцев, да и дата... Я наклонился поближе и всмотрелся в черные угловатые цифры - сегодняшний день! Шлепнул ладонью по мраморной доске и решительно подошел к двери. За ней открылся такой же длинный многолюдный коридор. Я стремительно прошел его и спустился вниз. В полутемной прихожей сидел человек с портфелем, нервно барабаня ногтями по защелке, и офицер метался по комнате, время от времени взглядывая на часы. Ждали служителя с ключами от входа.