Миддлмарч
Шрифт:
– Отсюда еще не следует, что эту необходимость обязан восполнять Фред.
– Но ведь папа столько потратил на его образование! А вдруг ему не достанется никакого наследства? Ты только вообрази!
– Ну, это мне вообразить нетрудно, - сухо ответила Мэри.
– В таком случае не понимаю, как ты можешь защищать Фреда, - не отступала Розамонда.
– Я его вовсе не защищаю, - сказала Мэри со смехом.
– А вот любой приход я от такого священника постаралась бы защитить.
– Но само собой разумеется, он бы вел себя иначе, если бы стал священником.
– Да, постоянно лицемерил бы, а он этому пока не научился.
– С тобой невозможно говорить, Мэри. Ты всегда становишься на сторону Фреда.
–
– вспылила Мэри.
– Он тоже стал бы на мою. Он единственный человек, который готов побеспокоиться ради меня.
– Ты ставишь меня в очень неловкое положение, Мэри, - кротко вздохнула Розамонда.
– Но маме я этого ни за что не скажу.
– Чего ты ей не скажешь?
– гневно спросила Мэри.
– Прошу тебя, Мэри, успокойся, - ответила Розамонда все так же кротко.
– Если твоя маменька боится, что Фред сделает мне предложение, можешь сообщить ей, что я ему откажу. Но насколько мне известно, у него таких намерений нет. Ни о чем подобном он со мной никогда не говорил.
– Мэри, ты такая вспыльчивая!
– А ты кого угодно способна вывести из себя.
– Я? В чем ты можешь меня упрекнуть?
– Вот безупречные люди всех из себя и выводят... А, звонят! Нам лучше пойти вниз.
– Я не хотела с тобой ссориться, - сказала Розамонда, надевая шляпку.
– Ссориться? Чепуха! Мы и не думали ссориться. Если нельзя иногда рассердиться, то какой смысл быть друзьями?
– Мне никому не говорить того, что ты сказала?
– Как хочешь. Я меньше всего боюсь, что кто-нибудь перескажет мои слова. Но идем же.
Мистер Лидгейт на этот раз приехал позднее обычного, но гости его дождались, потому что Фезерстоун попросил Розамонду спеть ему, а она, докончив "Родину, милую родину" (которую терпеть не могла), сама предупредительно спросила, не хочет ли он послушать вторую свою любимую песню - "Струись, прозрачная река". Жестокосердый старый эгоист считал, что чувствительные песни как нельзя лучше подходят для девушек, а прекрасные чувства - для песен.
Мистер Фезерстоун все еще расхваливал последнюю песню и уверял "девочку", что голосок у нее звонкий, как у дрозда, когда под окном процокали копыта лошади мистера Лидгейта.
Он без всякого удовольствия предвкушал обычный неприятный разговор с дряхлым пациентом, который упорно верил, что лекарства обязательно "поставят его на ноги", лишь бы доктор умел лечить, - и это унылое ожидание вкупе с печальным убеждением, что от Мидлмарча вообще нельзя ожидать ничего хорошего, сделали его особенно восприимчивым к тому обворожительному видению, каким предстала перед ним Розамонда, "моя племянница", как поспешил отрекомендовать ее мистер Фезерстоун, хотя называть так Мэри Гарт он не считал нужным. Розамонда держалась очаровательно, и Лидгейт заметил все: как деликатно она загладила бестактность старика и уклонилась от его похвал со спокойной серьезностью, не показав ямочек, которые, однако, заиграли на ее щеках, когда она обернулась к Мэри с таким доброжелательным интересом, что Лидгейт, бросив на Мэри быстрый, но гораздо более внимательный, чем когда-либо прежде, взгляд, успел увидеть в глазах Розамонды неизъяснимую доброту. Однако Мэри по какой-то причине казалась сердитой.
– Мисс Рози мне пела, доктор. Вы же мне этого не воспретите, э? сказал мистер Фезерстоун.
– Ее пение куда приятней ваших снадобий.
– Я даже не заметила, как пролетело время, - сказала Розамонда, вставая и беря шляпку, которую сняла перед тем, как петь, так что ее прелестная головка являла все свое совершенство, точно цветок на белом стебле. Фред, нам пора.
– Так едем, - ответил Фред. У него были причины для дурного настроения, и ему не терпелось поскорее покинуть этот дом.
– Значит, мисс Винси - музыкантша?
– сказал Лидгейт, провожая ее взглядом. (Розамонда
– Уж конечно, лучшая в Мидлмарче, - объявил мистер Фезерстоун.
– Там ей никто и в подметки не годится, э, Фред? Похвали-ка сестру.
– Боюсь, сэр, я заинтересованный свидетель и мои показания ничего не стоят.
– Лучшая в Мидлмарче - это еще не так много, дядюшка, - сказала Розамонда с чарующей улыбкой и повернулась к столику, на котором лежал ее хлыст.
Но Лидгейт успел взять хлыст первым и подал его ей. Она наклонила голову в знак благодарности и посмотрела на него, а так как он, разумеется, смотрел на нее, они обменялись тем особым нежданным взглядом, который внезапен, как солнечный луч, рассеивающий туман. Мне кажется, Лидгейт чуть побледнел, но Розамонда залилась румянцем и ощутила непонятную растерянность. После этого ей действительно захотелось поскорее уехать, и она даже не расслышала, какие глупости говорил ее дядя, когда она подошла попрощаться с ним.
Однако Розамонда заранее предвкушала именно этот исход - такое взаимное впечатление, которое зовется любовью с первого взгляда. Едва общество Мидлмарча получило столь важное новое пополнение, она постоянно рисовала себе картины будущего, начало которому должна была положить примерно такая сцена. Незнакомец, спасшийся на обломке мачты после кораблекрушения или явившийся в сопровождении носильщика и саквояжей, всегда таит в себе обаяние для девственной души, покорить которую оказались не властны привычные достоинства давних воздыхателей. Вокруг незнакомца сплетались и мечты Розамонды - героем ее романа был поклонник и жених не из Мидлмарча и с положением более высоким, чем ее собственное. По правде говоря, в последнее время от него уже требовалось родство по крайней мере с баронетом. И вот теперь, когда встреча с незнакомцем произошла и оказалась куда прекраснее, чем в предвкушении, Розамонда твердо уверовала, что свершилось величайшее событие в ее жизни. Она усмотрела в своих чувствах симптомы пробуждающейся любви, и не сомневалась, что мистер Лидгейт сразу влюбился в нее. Правда, влюбляются обычно на балах, но почему нельзя влюбиться утром, когда цвет лица особенно свеж? Розамонда, хотя она была не старше Мэри, давно привыкла внушать любовь с первого взгляда, однако сама оставалась равнодушной, одинаково критически взирая и на зеленого юнца, и на пожилого холостяка. И вдруг явился мистер Лидгейт, совершенный ее идеал - чужой в Мидлмарче, с красивой внешностью, говорящей о благородном происхождении, с семейными связями, сулящими доступ в круги титулованной знати, эти небеса богатого мещанства, одаренный талантом: короче говоря, человек, которого особенно приятно покорить. К тому же он затронул прежде безмолвные струны ее натуры, придав ее жизни подлинный интерес взамен прежних воображаемых "а вдруг!".
Вот почему, возвращаясь домой, брат и сестра были погружены в свои мысли и почти не разговаривали. Розамонда, хотя основание ее воздушного замка было, как всегда, почти призрачным, обладала таким дотошным реалистичным воображением, что выглядел он почти как настоящий. Они не проехали и мили, а она уже была замужем, обзавелась необходимым гардеробом, выбрала дом в Мидлмарче и собиралась погостить в поместьях высокородных мужниных родичей, чье аристократическое общество поможет ей отполировать манеры, приобретенные в пансионе, так что она будет готова к еще более высокому положению, которое смутно рисовалось в розовом тумане будущего. Никакие корыстные или другие низменные соображения не участвовали в создании этих картин: Розамонду влекла только так называемая утонченность, а вовсе не деньги, эту утонченность оплачивающие.