Междумирье

«Профессор был хмур, как туча, затянувшая сентябрьский небосвод и сделавшая лица людей серыми и скучными…»

Наверное, именно так выразил бы свои мысли поэт, ищущий вдохновения в каждой капле дождя.

Но невыспавшийся Сергей Петрович не был поэтом, и сегодня ему было не до лирики. Этим утром профессор был зол, как черт, укушенный пчелой. Нет, он не поссорился с женой и не споткнулся в прихожей о кота, этого серого пролетария, всегда появляющегося там, где его не ждут. Не столкнулся в лифте со своей соседкой – стареющей красавицей с ядовито-морковными губами над

прокуренными зубами и удушливым запахом духов, исходящим от ее необъятной груди. Ему не нахамили в маршрутке, в которую он сумел втиснуться в час пик. Вроде бы не было причин для душевной сырости и без вина похмельного настроения, но…

…Но этой ночью Сергея Петровича мучили застарелые кошмары, и он вновь от кого-то бежал, спотыкался и падал, запутавшись ватными ногами в зыбучем песке. И кто-то страшный, с перекошенным от ярости ртом, тяжело наваливался и с размаху, по самую рукоятку, вонзал кинжал в его грудь. Затем убийца выдергивал клинок, и профессор видел, как фонтан крови с неприятным свистом пробитого легкого, вырывался наружу и заливал его брюки. Защищаясь, Сергей Петрович сжался в комок, попытался зарыться в песок, но (как и раньше!) не смог сдвинуться с места.

Но неожиданно убийца споткнулся и навалился сверху, обдав тяжелым смрадным дыханием. Кинжал пробороздил песок рядом с профессорским ухом. И чья-то сильная, затянутая в украшенную драгоценными камнями перчатку, рука оттянула назад голову бандита и отсекла ее. Потом этот невидимый с торжествующим хохотом раскачал в воздухе кровавый маятник, отшвырнул его в сторону и растворился в ночи. Испуганный профессор напрягся и сбросил с себя обрубок чужого тела. Отрезанная голова оскалилась в зловещей улыбке и, лязгая зубами, подкатилась к ногам профессора, чтобы разорвать сухожилия.

Профессор зажал ладонью рану на груди, судорожно подтянул под себя ноги и пополз по песку. Но увяз в нем, закричал от страха и…проснулся.

Несколько мгновений он дико озирался в темноте в поисках того, кто затаился в углу и хочет продолжить свою охоту. Затем немного пришел в себя, включил торшер и посмотрел вначале на часы, затем на спящую жену. На ее мягкие, рыхлые плечи. На проблескивающие в свете торшера и навевающие странные мысли о кровожадных дикарях-людоедах проборы между намотанными на железные бигуди волосами. На волевой подбородок и тонкую линию поджатых губ, даже во сне не меняющих своего кислого выражения.

Глядя на жену, Сергей Петрович испытал очередной приступ тихого раздражения, случавшегося с ним теперь все чаще и чаще. И он завел ставший уже привычным монолог с самим собой.

«Брачные узы! Вот она, эта семейная повинность, к которой я приковал себя тридцать лет назад – лежит в постели, как гора сдобного теста. И кто мог подумать, что его Танюша с годами превратиться из тонкой идейной девушки, горевшей мечтой о светлом будущем, в такую бабищу! В такую безнадежно упрямую тетку! Как была деревенщина, так и осталась. Хоть и библиотечный техникум закончила заочно.

Ладно, пусть приглашает к себе подруг из деревни, пусть хвастает перед ними мужем-профессором, шелковым халатом с жар-птицами и немецким чайным сервизом. Но крестить внука – увольте! Всё мечтает о Царствие небесном, обчитывается литературой религиозной. Внука, еще не хватало, молиться научит сдуру. Сынок тоже ходит как оглоушенный – от компьютера не оторвешь, все читает о переселении душ. Того и гляди, свихнется со своей мамой за компанию. Ну что за семья? Ходят, как одурманенные! Бога

нет и нечего его придумывать. В космос слетали, Луну покорили, а там и до Марса – рукой подать. Нет, мы так и будем топтаться на одном месте со свечкой в руках, надеясь на помощь свыше. На себя надо надеяться! На себя!»

Мысли Сергея Петровича шли внахлест, как морские волны. Он понял, что не любит жену, давно и безнадежно. Сергей Петрович кисло улыбнулся своему неожиданному открытию. Голову пекло так, словно он всю ночь лежал макушкой на батарее. Стараясь отвлечь взгляд от когда-то обожаемого лица, на которое неожиданно захотелось положить подушку, профессор попытался вспомнить свой сон, преследующий его всю жизнь и вызывающий желание перекреститься и поплевать через левое плечо. Но не смог – лишь какие-то обрывки, разрозненные куски мозаики. Помаявшись еще немного, Сергей Петрович уткнулся лицом в подушку и вновь провалился в пустоту.

Через полчаса резкий звук будильника выдернул его из постели. Наскоро, чтобы не столкнуться на кухне с женой, профессор попил чаю и попытался уйти незамеченным. Но из спальни донесся сонный голос:

– Сережа, вынеси мусор по дороге и приходи пораньше, сегодня к твоему внуку крестные приезжают.

Сергей Петрович дернул плечами, пробурчал что-то невразумительное и вышел из квартиры, демонстративно не взяв мусорного ведра.

Одолеваемый сердитыми мыслями и придерживая рукой плащ, от которого в утренней давке отскочила пуговица, Сергей Петрович подошел к университету. На тротуаре, прямо перед входом во двор, разлилась небольшая лужа, через которую профессор решил по-молодецки перепрыгнуть, но промазал. Зачерпнув ботинком воды, он чертыхнулся себе под нос и в отвратительнейшем настроении перешагнул порог Альма-матер… Лаборантка Леночка мигом оценила обстановку и, прячась от неминуемой грозы, испарилась из кабинета. «Дура набитая, – пробурчал Сергей Петрович – только танцы на уме. Сколько ее помню – все улыбается. И чему радуется, спрашивается? Высшему образованию? Тому, что прыщи с носа сошли? Так они ее и не портили особо, все равно страшнее атомной войны…»

Поняв, что Леночка уже не вернется и сорвать злость не на ком, Сергей Петрович пошел читать архитекторам лекцию о религии. Давно нужно было бы убрать эту тему из курса, который он читал уже много лет. Профессор не любил эту тему. Будущих великих зодчих он не любил еще больше. Амбиций куча, лезут с глупыми вопросами: «Почему, если Бога нет, все народы в него верят? – Сергей Петрович в уме гнусаво передразнил заумную второкурсницу. – А потому, деточка, что такие вот, как вы, и верят, внешне молодые, а в душе старухи. Придумали себе идола и верят в него, лишь бы было на кого свои ошибки спихивать. Как моя Танюша». При воспоминании о супруге профессор поморщился и сердито шагнул в аудиторию. В мокром ботинке противно чавкнула вода.

Студенты вяло записывали лекцию, не проявляя к предмету никакой заинтересованности или неприязни. Поэтому, плотнее стискивая раздираемые зевотой челюсти, слушали лектора, любившего, чтобы ему внимали молча.

И вдруг с последней парты донеслось:

– Сергей Петрович, а что будет с душой человека после его смерти? Вот вы говорите, что ничего. А вы сами в это верите?

Профессор оторвал взгляд от конспекта лекции и пошарил глазами по аудитории. Он не понял, к чему был задан этот вопрос? Голос вновь зазвучал с задних рядов: