Метро
Шрифт:
– Верка, ты за колбасой смотри! Сгорит на фиг! Что жрать-то будем?
– воскликнул Леха, сожалея об изгаженном напрочь продукте. Фонарик, закрепленный на его кепке повернулся, высветил болтающийся у стены кабель, сыплющий искрами. Воняло горящей проводкой.
– Ох, блин!
– Леха растерялся. Что делать-то? Куда бежать? Да и сказать что? Мол, шел я, шел по тоннелю, мерещилось мне в темноте всякое. А оказалось, что не Верка это колбасу жарит, а кабель у вас сорвало. Бегите, ребятки, ремонтируйте! Хорошо, если это дело просто психушкой закончится. А можно и загреметь туда, куда только дяде Макару ход есть с его стадом. Мало ли, какую статью можно впаять, если решат, что это Леха кабель сорвал. Порча государственного имущества. Чуть не терракт. Нападение на метрополитен. Гнилое дело получается.
Леха задумчиво почесал затылок. Кабель продолжал разбрасывать искры, в точности, как праздничный фейерверк, что запускают ребятишки под Новый год, устанавливая толстую, тяжелую свечу в сугробе. Вдали послышался грохот - приближался поезд.
– Ну и ладушки, -
– Бегают поезда, значит - в порядке все. Нечего и суетиться. Пусть сами разбираются. А вот не проходи я тут? Все равно кто-нибудь сообщил бы о кабеле. Так что меня тут не стояло, да и вовсе не было. И все дела.
Мимо вновь полетели вагоны. Леха вглядывался в ярко освещенные окна, будто искал кого-то знакомого. Пассажиры казались ему одинаковыми, будто даже на одно лицо. И действительно, у них было то общее, что объединяет в слитную массу: им всем было куда спешить; и сосредоточенность, углубленность в собственные, недоступные другим, мысли, делала их почти что похожими друг на друга. Только один выбивался из дружной компании, и Лехин взгляд выделил его за то мгновение, пока проносился поезд. Пьяненький мужичок, спавший, откинувшись на спинку сиденья, показался Лехе родным и близким, чуть не другом детства. Его распустившиеся на слабом лице мокрые губы, причмокивающие во сне, казалось, говорили приветственные слова, и Леха даже помахал рукою вагону, отмечая этого мужичка, пересчитывая мысленно все его морщины и фиолетовые расплывчатые пятна на блеклой, незначительной и незаметной совсем физиономии.
Леха побрел дальше, ища нужное ответвление тоннеля, а в душе его проворачивалась копейным острием зависть к тем, уехавшим на поезде. Он тоже хотел быть таким, хотел быть с ними, сидеть с мрачною сосредоточенностью, вглядываясь в книгу или газету, иногда поднимать голову, смотреть за темное окно, ловить взглядом мелькнувшие по стене кабеля, или просто свое отражение, чуть перекошенное в темном стекле. Леха хотел спешить куда-нибудь по делу, чтоб его ждали, нетерпеливо смотрели на часы, переживали, что он опаздывает. Вот только дела никакого у него не было, и никто не ждал его нигде, разве что в теплом подвале Толян, постукивая рваным кедом по плиточному полу, скажет Верке, прожевывая с трудом жесткий колбасный кусок:
– Я знаю, как жить вечно! За смертью Леху посылать нужно. Вот, послал дурака за консервами, и где этот дурак? Обжирается, наверное, как крыса какая. Вечно он жаловался, что голодный. А мы тут сиди, жди, пережевывай язык со слюнями...
– и Верка нежно погладит Толяна по голове, будто ребенка, проворкует на ухо что-нибудь утешительное и подаст кусок хлеба. С хлебом даже горелая колбаса не в пример приятнее.
Нет, не всегда было так. Когда-то и у Лехи была работа, и он спешил по утрам в точно таком же поезде метро, боясь опоздать, волнуясь из-за каждой минуты задержки. Тогда же у него была жена, сын, квартира, всегда больная мама, постоянно сердитая на весь белый свет теща. В общем, все было как у людей, и он чувствовал себя человеком. Водил жену в театр иногда, покупал матери лекарства, виновато сопел перед ругающейся тещей, сам поругивал сына за двойки, торопился на работу, опаздывая иногда и получая нагоняи от начальства, - жил изо дня в день, втянувшись в эту жизнь привычно, как в разношенные тапки. И все представлялось правильным, другого просто не могло быть, да и не хотелось.
Жизнь развалилась не в один день, и даже не в два. Просто когда-то появилась крохотная трещинка, в нее просочилась вода, хлорированная густо, как и всегда в Москве. Уволили с работы - сокращение, под которое попадали в те времена многие. Не стало денег, и теща начала ворчать куда как громче, и к этому ворчанию все чаще и чаще стала присоединяться жена. Даже сын иногда кричал на Леху, попрекая никчемностью и приводя в пример отцов одноклассников, которые, конечно же, имели и прекрасную, престижную работу, и замечательную зарплату, которой хватало на все, особенно - на детей, и даже возили этих самых детей в школу на роскошных иномарках с тонированными стеклами. Жидкая московская хлорка - безденежье хроническое, - разъела семью, и жена с сыном пошла в одну сторону, прихватив с собою тещу, а Леха с матерью - в другую, успев откусить при разъезде однокомнатную квартирку в спальном районе. Мать вздыхала печально, глядя на растерявшегося сына, совала ему жалкие копейки от собственной пенсии. Мол, иди, Лешенька, устройся куда-нибудь, а это тебе для того, чтоб нищим не выглядел. Леха послушно кивал и шел. В ближайший гастроном, где всегда находились приятели, такие же, как он - безработные и никому не нужные, готовые потрепаться о жизни за бутылкой и посочувствовать кому угодно, лишь бы не пустел стакан. Мать так и умерла, вздыхая о сыне неприкаянном, думая о том, как будет он жить, когда не станет ее пенсии. А Леха поначалу даже и неплохо жил. Приятели гастрономовские в гости забегать начали, кто с бутылкой, кто с колбасою в бумажке, кто с банкой огурцов - до смерти матери не заходили, стеснялись, что ли. Пили, закусывали, наливали хозяину, лепили неловкие бутерброды, ставили затертые кассеты в старенький магнитофон, с изумлением слушали Бетховена, веселились чуть не до утра. Лехе только с непривычки было немного одиноко, когда уходили друзья-товарищи, но после прибилась к нему лохматая собачонка с надорванным ухом, названа была Шерри - за необычайно густой, вишневый цвет всегда печальных глаз, и он перестал ощущать одиночество. Шерри стала его семьей, неодобрительно тявкала, когда
– А ведь хороший был человек. Жаль, спился. Не нашел себя в этой жизни. Бывает... А какие надежды подавал! Изобретения, внедрения, статьи... Нет, не надо было ему разводиться. Все с этого и началось.
Хорошие слова, правильные, только Лехе от их правильности легче не становилось, тем более, что говорили о нем друзья, как о покойнике уже, словно зарыли Леху там, рядом с Шерри, на кладбище, и самое время произносить хвалебные речи, поминая дорогого усопшего добрым словом.
Квартира ушла за бесценок, и вскоре Леха обнаружил себя просто на улице, без копейки денег, с дико болящей, похмельной головой. Знакомые бомжи приютили в подвале, научили уличной жизни, и Леха даже удивлялся иногда - почему это раньше он так боялся остаться без своего угла? Есть место у отопительной трубы в подвальчике - оно и ладно. Вот только голодно бывает, а так даже и неплохо. Никто не зудит над душой, как светлой памяти теща, никто не требует зарплаты побольше, работы получше, как исчезнувшая в неведомых далях жена, никто не выпрашивает деньги на мороженое и игрушки, как пропавший вместе с женой сын. Легко, светло и бездумно жилось Лехе. Маруська - Веркина приятельница, костлявая баба неопределенного возраста и неведомого цвета волос, - грела бок по ночам, на бутылку как-то да наскребалось, а больше ничего ему и не надо было. Пока не притащил Толян этот странный план от диггеров - лазальщиков по метро.
– Не будь идиотом, Леха!
– восклицал Толян, ероша и без того непричесанную, редеющую от бесприютной жизни шевелюру.
– С таким складом мы годами будем безбедно жить! Неужто тебе Веркина колбаса не надоела?
Колбаса надоела до изжоги, и Леха, запасшись стареньким фонариком, побрел в метрополитеновские катакомбы, сверяя свои шаги по затертой бумажонке. Он отсчитывал повороты и думал, что ж сделает со своей долей консервного клада. "Ну, на еду оставлю, конечно, - размышлял он лениво.
– Еще можно продать. Вот только кому? Оптовика какого найти, что ли? К знакомым старым обратиться? Так они в мою сторону и плюнуть постесняются. Да и потом, много ли на своем горбу унесешь?". Мысли скользили пузырьками, лопались, не складывались ни во что вразумительное. Давненько уже Леха не был собственником ничего, кроме драной одежонки.
– Здесь!
– Леха уперся пальцем в стену, глядя в возникшее сбоку ответвление тоннеля.
– Точненько вышел! Теперь сюда, а вскорости уже и склад. Надо ж как, не обманул Толян! Диггеры его эти вполне приличными ребятами оказались. А я уж думал, что посмеялись над бомжами, не иначе. Этим только дай козу состроить!
Новый тоннель действительно оказался в точности на том месте, как и указано было в карте. Что больше всего обрадовало Леху - в этом тоннеле не было никаких рельс, значит, не нужно будет прятаться от поездов, втискиваться в узкие ниши, пахнущие застарелой пылью и крысиным пометом. "Главное, чтобы охраны там не было, - мыслил Леха, почесывая занывшее отчего-то плечо.
– А то знаю я эти дела. Как где тушенка, так тут же и морда с телескопической дубинкой неподалеку шьется. Разве ж можно тушенку без охраны оставлять? Правда, диггеры говорили, что тут - тишь, гладь да Божья благодать... Ну, ежели не обманули, сам, лично им бутылку проставлю...".
Леха поправил за спиной рюкзачок - а как же, запасся, чтоб было куда консервы грузить, еще и свернутый мешок из-под картошки, ветхий до неприличия, лежал в кармане, - и потопал в темную дыру, где не горели почему-то привычные уже, синеватые метрошные лампочки, затянутые поржавелой металлической сеткой. Небольшая буроватая крыса, испугавшаяся раньше света Лехиного фонарика, скользнула следом, шурша лапками в темноте. Лысый, гладкий хвост ее тащился по кафельному полу с тихим, едва слышным скрипом, подергиваясь, когда болячка проезжала по камушкам, в изобилии валяющихся кругом.