Чтение онлайн

– Я старик старый, - продолжал подсудимый, - и не от мира сего жить желаю, а чтобы в добре и чести, - как жил я до окаянного моего разорения, покончить дни мои!..

Проговорив это, Хмурин вдруг за своей решеткой поклонился в землю, явно желая тем выразить, что он кланяется в ноги присяжным.

Это всем не понравилось, а больше всех графу Хвостикову.

– Oh, diable!*. Я бы никогда этого не сделал!
– произнес он с благородным негодованием.

______________

* О, черт! (франц.).

Председатель затем объявил, что присяжные могут удалиться.

Те пошли в комнату. Судебный пристав запер их там. В публике поднялся легкий шум: стали приходить, уходить, негромко разговаривать. "Обвинят, непременно обвинят!.." - бормотал адвокат Хмурина, с русской физиономией и с выпученными испуганными глазами.
– "Но почему вы думаете это?" - спросил его другой адвокат с сильным польским акцентом.
– "Присяжные всё немцы и чиновники", объяснил адвокат Хмурина.
– "А отчего же вы не отвели их?" - возразил ему третий адвокат с жидовскою физиономией.
– "А кого мне было предпочесть им? Нынче весь состав их таков!.." - воскликнул уже довольно громко хмуринский адвокат. При этом стоявший невдалеке от него судебный пристав взглянул на него, а потом, подойдя к одному из своих товарищей, шепнул ему, показывая головой на адвоката:

– Как боится, что обвинят: тогда половина только гонорара попадет ему в карман!

– Доберет еще за кассационную жалобу, - тогда не помилует!..
– отвечал тот с грустью.

Янсутский и Офонькин были тоже в зале и вели себя омерзительно. Они смеялись, переглядывались с какими-то весьма подозрительного тона дамами. Граф Хвостиков видел все это и старался смотреть на них тигром. К довершению картины, из открытых окон залы слышался то гул проезжавшего экипажа, то крик: "Говяжий студень! Говяжий студень!", то перебранка жандарма с извозчиками: "Я те, черт, дам! Куда лезешь!" - "Я не лезус-с!" - отвечал извозчик и все-таки ехал. Наконец жандарм трах его по спине ножнами сабли; извозчик тогда уразумел, что ехать нельзя тут, и повернул лошадь назад. Прошел таким образом час, два, три; все начали чувствовать сильное утомление; наконец раздался звонок из комнаты присяжных. Хмурин, сидевший все время неподвижно и с опущенною головою, вздрогнул всем телом.

Присяжные начали выходить. Впереди шел председатель их, человек пожилой и строгой наружности.

– Этот, кажется, не помилует!
– заметил Бегушев тихо Тюменеву.

– Вероятно!.. Я его знаю, он очень умный и честный человек!
– отвечал тот.

На все вопросы: "Виновен ли Хмурин в том-то и в том-то?" - было отвечено: "Да, виновен!"

Хмурин опустился на спинку своего стула. Граф Хвостиков заплакал и поспешил утереть глаза платком, который оказался весь дырявый.

Бегушев, более не вытерпев, встал с своего места и сказал Тюменеву вслух:

– Суд хоть и необходимая вещь, но присутствовать на нем из простого любопытства - безнравственно.

Затем он пошел.

– Ты уже уходишь?
– спросил его Тюменев.

– Да.

– Домой?

– Домой!

При выходе к Бегушеву отнесся адвокат Хмурина, весь даже дрожавший.

– Я слышал, что вы сказали; благодарю!
–

проговорил он.

Бегушев, не совсем хорошо понявши, за что, собственно, тот его благодарил, ответил ему молчаливым поклоном и, выйдя из здания суда, почувствовал, что как будто бы он из ада вырвался.

"Люди - те же шакалы, те же!" - повторял он мысленно, идя к своей гостинице, хотя перед тем только еще поутру думал: "Хорошо, если бы кого-нибудь из этих каналий, в пример прочим, на каторгу закатали!" А теперь что он говорил?.. По уму он был очень строгий человек, а сердцем - добрый и чувствительный.

Перед самым обедом, когда Бегушев хотел было сходить вниз, в залу за табльдот, к нему вошли в номер Тюменев и граф Хвостиков.

– Мы к тебе наяном{174}!
– сказал первый.
– Как хочешь, накорми нас обедом!

– Отлично сделали!
– сказал Бегушев с удовольствием и немедля распорядился, чтобы обед на три прибора подали к нему в номер, и к оному приличное число красного вина и шампанского.

– Виновница тому, - начал Тюменев, - что мы у тебя так нечаянно обедаем, Елизавета Николаевна, которая, выходя из суда, объявила, что на даче у нас ничего не готовлено, что сама она поедет к своей модистке и только к вечеру вернется в Петергоф; зачем ей угодно было предпринять подобное распоряжение, я не ведаю!
– заключил он и сделал злую гримасу. Видимо, что эта выходка Меровой ему очень была неприятна.

– Когда женщины думают о нарядах, они забывают все другое и теряют всякую логику!
– сказал граф Хвостиков, желая оправдать дочь свою в глазах Тюменева.

Обед хоть и был очень хороший и с достаточным количеством вина, однако не развеселил ни Тюменева, ни Бегушева, и только граф Хвостиков, выпивший стаканов шесть шампанского, принялся врать на чем свет стоит: он рассказывал, что отец его, то есть гувернер-француз, по боковой линии происходил от Бурбонов и что поэтому у него в гербе белая лилия - вместо черной собаки, рисуемой обыкновенно в гербе графов Хвостиковых.

Собеседники графа, конечно, не слушали его, а Бегушев все продолжал взглядывать на Тюменева внимательно, который начинал уж беспокоить его своим озлобленным видом.

– А когда ты в Москву уезжаешь?
– спросил между тем тот.

– На днях!
– отвечал Бегушев.

– На днях!
– воскликнул почти с испугом граф Хвостиков: с отъездом Бегушева из Петербурга ему прекращалась всякая возможность перекусить где-нибудь и что-нибудь, когда он приезжал с дачи в город.

– Зачем так скоро?
– проговорил Тюменев.

– Номерная жизнь надоела!
– отвечал Бегушев.

Ему в самом деле прискучили, особенно в последнюю поездку за границу, отели - с их табльдотами, кельнерами! Ему даже начинала улыбаться мысль, как он войдет в свой московский прохладный дом, как его встретит глупый Прокофий и как повар его, вместо фабрикованного трактирного обеда, изготовит ему что-нибудь пооригинальнее, - хоть при этом он не мог не подумать: "А что же сверх того ему делать в Москве?" - "То же, что и везде: страдать!" - отвечал себе Бегушев.