Мерецков
Шрифт:
О детских годах Кирилл Мерецков во все последующее время будет достаточно часто вспоминать:
«Детство есть детство — были и у нас, деревенских ребятишек, свои радости. Допоздна самозабвенно играли мы в казаков-разбойников. Я был сильнее многих своих сверстников и, помню, чаще других назначался атаманом. Любили мы и забираться в помещичий сад за яблоками, хотя знали: если поймают — не миновать жестокой порки. Но от одного сознания этого помещичьи яблоки казались нам самыми вкусными.
Настоящей моей страстью была рыбалка. До реки Осётр — шесть верст, поэтому чаще всего я рыбачил, как и мои товарищи, на пруду. Пруд
Однажды приехал в имение земский начальник, родной брат помещика. Собрали сход. Среди прочих вопросов затронули и ловлю рыбы. Поднялся невероятный шум. Крестьяне заговорили все одновременно, так что ничего нельзя было разобрать. Начальство зычно гаркнуло и предложило высказываться по очереди. Наступило полное молчание. Одно дело говорить царскому начальству всем миром, а другое — кому-то одному. Тогда брат помещика ткнул пальцем в близстоящего. Им оказался отец Кирилла Мерецкова. Афанасий Павлович не робкого десятка, и коли уж пришлось, то заговорил так, что у начальства глаза на лоб полезли.
Недвусмысленно высказавшись в адрес управляющего, он заявил, что рыба водится в воде, вода находится в пруду, а пруд — в деревне. Если Владимир Иванович (так звали помещика) считает, что рыба — его, пускай вытащит ее из воды и перенесет к себе в сад. А пока рыба живет в крестьянском пруду, она должна быть крестьянской. «Верно!» — закричали односельчане. Опешившее начальство невнятно промямлило, что будут приняты соответствующие меры, и уехало восвояси. Примерно с неделю назарьевцы ждали, что вот-вот прибудут стражники «наводить порядок», но все было тихо.
Прошел месяц, инцидент стал уже забываться, люди готовились к празднику, Троицыну дню, когда Афанасия Мерецкова и старосту деревни Григория Воробьева вызвали в Каширу, за сорок верст (в то время Назарьево числилось по Каширскому уезду Тульской губернии). Уездные власти посадили обоих под замок — «на всякий случай». В кутузке сидели недолго. Мельгунов все же решил не обострять отношений с деревней, и через неделю арестованные вернулись домой, так и не дождавшись допроса. Радость Анны Ивановны при встрече с мужем трудно описать — живой кормилец, снова с семьей! Бабушка тихо плакала и несвязно шептала молитвы.
А деревенская ребятня после этого случая уже безбоязненно
Кириллу исполнилось девять лет, но о том, чтобы учиться грамоте, не было и речи. Ни в Назарьево, ни в ближайших деревнях школы не было. Земская школа находилась в дальнем селе, туда пешком не находишься, стало быть, на время учебы нужно там жить постоянно. Но за постой деньги немалые требуются, а где их взять? И кормежкой отдельно от семьи обеспечить надобно. Еще — одежонкой, обувкой приличной. Наконец, кто будет работать, помогать отцу?..
В том году Кириллу, как и некоторым другим назарьевским переросткам, повезло: фельдфебель Филипп Федорович Захаров, прошедший в царской армии положенный срок службы, вернулся в деревню и взялся на досуге учить чтению и письму всех, кто будет аккуратно к нему ходить. За каждого ученика он брал плату по два пуда муки в зиму Как ни накладно было ежегодно отрывать от семьи два пуда муки, Афанасий Мерецков отдал сына в ученье Филиппу Захарову. Вспоминая о первом «курсе науки» у фельдфебеля, Кирилл подчеркивал: он очень старался взять в ходе учебы все, что только возможно.
К Захарову на занятия ходили шестеро деревенских мальчиков. Все были из бедных семей и понимали, чего стоит родителям их обучение, поэтому прилежно впитывали грамоту, терпеливо отсиживая в маленькой душной комнате с девяти до трех часов без перерывов. Филипп Федорович с армейской точностью засекал время на своих часах фирмы «Буре», раскладывал перед собой тетрадки, привезенные с воинской службы, и, как умел, передавал своим питомцам то, что вдолбили раньше в него самого прапорщики и ротные писари. Будучи по природе человеком ума недалекого, Захаров не смог хотя бы мало-мальски построить занятия так, чтобы обеспечить себе авторитет в глазах учеников.
«При всей нашей тогдашней ограниченности, — вспоминает Кирилл, — мы, сельские ребятишки, все же поняли, что толку от дяденьки Филиппа немного. Целую зиму мы нараспев хором твердили буквы церковнославянской азбуки: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело, иже, како, люди, мыслете и т. д., за малейший проступок подолгу стояли голыми коленями на горохе. Нужно было очень хотеть выучиться грамоте, чтобы после такого учения наука не опротивела б на всю жизнь».
И все-таки «сидения» в душной комнате захаровской избы несли пользу ребятишкам и, самое главное, распалили страсть к знаниям.
Весной 1906 года в Назарьеве открылась земская начальная школа, и Кирилла одним из первых записали в нее. Преподавали в ней приехавшие из Москвы муж и жена Емельяновы — Иван Александрович и Ирина Васильевна, настоящие энтузиасты, посвятившие свою жизнь распространению знаний в русской деревне.
Кирилл, будучи уже зрелым человеком, говорил о них, что это были типичные сельские учителя — с привычкой к неприхотливому быту, с невысокими материальными запросами, умением делать все на свете, с тонкой и чуткой душой и горячим желанием облегчить просвещением тяжелую мужицкую долю. Они вели почти все предметы и давали своим ученикам намного больше положенного по программе. Их усилиями на мизерное учительское жалованье при школе была создана хорошая библиотека. Приоритетное место в ней занимали сочинения отечественных классиков: Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Чехова, Тютчева, Некрасова, Глеба Успенского, Льва Толстого.