Мера любви
Шрифт:
Когда очередь дошла до десерта, герцог сел у ее ног на медвежью шкуру и предложил ей несколько драже. Катрин принялась их сосать. Филипп поставил коробочку с драже ей на колени и положил рядом руку. Он сделал это так нежно, что Катрин, одурманенная вином, не сопротивлялась. Опершись на бархатные подушечки и забыв о невзгодах, она витала в мечтах и воспоминаниях.
Казалось, она не заметила, как Филипп опустился перед ней на колени и принялся гладить ее ноги.
Она смотрела на него из-под полу прикрытых век. Неужели ее тело, еще недавно причиняющее
Она слышала свое прерывистое дыхание. Руки любовника, медленно скользя вверх, достигли ее живота и остановились. Почувствовав свою власть над ним, Катрин поняла, что он в нерешительности и не осмеливается продолжать, он, владеющий землями, превосходящими по своей величине целое, королевство.
Где-то рядом послышался голос мужчины, напевающего под аккомпанемент лютни. В глубине дворца часы пробили полночь. Катрин открыла глаза: перед ней совсем близко был Филипп; его губы дрожали, а взгляд выражал такую мольбу, что она не могла не улыбнуться.
— Чего ты медлишь, Филипп? Почему бы не отпраздновать эту королевскую ночь так, как мы желаем. — Глаза принца загорелись страстью.
— Ты хочешь этого?
Она наклонилась к нему, едва касаясь его губ.
— Я хочу, чтобы ты меня любил, любил в последний раз, как ты умел любить когда-то! Я хочу тебе подарить эту ночь и узнать, может ли любовь мужчины принести мне еще что-то, кроме ужаса!
Через полчаса она убедилась, что Прюданс хорошо сделала свое дело и, если не думать о душе, тело ее не сохранило никаких следов пережитого насилия.
Радость любви была все той же, и ей следовало бы забыть обо всем случившемся, как только искусная флорентийка избавит ее от последнего напоминания о постигшем ее несчастье. В руках того, кто когда-то научил ее любить, Катрин испытала прежнее наслаждение, ибо Филипп в совершенстве владел искусством доставлять удовольствие — деликатность, внимательность и нежность не часто встречались у мужчин в это суровое время. Женщина получала от него так много, что не могла не отдавать ему всю себя бед остатка.
Чуть позже, блаженно растянувшись на измятой шелковой постели, уставшая Катрин думала о том, что вместо того чтобы, изменив Арно, испытывать угрызения совести, она испытала чувство удовлетворения, как от свершившейся мести. Завтра ее ждут новые трудности и несчастья, но воспоминание об этом розовом оазисе в королевскую ночь будет согревать ее, подобно теплому лучу солнца между ледяными порывами ветра.
После того как Филипп в первый раз взорвался от удовольствия в ее влоти, он спросил:
— Почему ты сказала, что любовь внушает тебе ужас? Неужели, как я и предполагал, твой муж оказался бессердечным животным?
Смущенная Катрин «вдевалась, испытывая желание рассказать ему всю правду. Но сказать правду — значит допустить грубое насилие над
— Муж это муж! К тому же в наше суровое время встречаются самые дикие проявления любви, грубое удовлетворение похоти. Мне пришлось пережить много страшного, с тех пор как мы расстались.
Стремясь увести Филиппа от опасных вопросов, Катрин принялась ласкать его, быстро разбудив дремлющее желание.
Когда колокола соседнего монастыря отзвонили заутреню, герцог проснулся и поцелуем разбудил спавшую Катрин.
— Душа моя, теперь я должен тебя оставить, и Бог тому свидетель, как мне это тяжело, но ночь на исходе.
— Уже?
В розовом полумраке алькова, освещенного догорающей свечой, она увидела, как он радостно и взволнованно улыбнулся.
— Спасибо за твое «уже», — произнес он, целуя ее руку. — Но, Катрин, если эта ночь показалось тебе такой короткой, почему бы нам ее не повторить? Останься! Останься у меня еще хоть немного! На следующую ночь! Я еще не исчерпал свои ласки. Я еще так хочу любить тебя!
— Нет. Не надо… Завтра ты попросишь меня задержаться еще, а я… 0 Филипп, я тебя умоляю!
Поцелуем он заставил Катрин замолчать, а его легкие пальцы скользнули вдоль ее живота, к скрытной пылающей плоти. Со счастливый вздохом Катрин отдалась наслаждению, раскрывшись, подобно венчику цветка, дарящего пчеле свой нектар. Порыв все поглощающей страсти снова охватил их, такой сильный и оглушительный, что вскоре, обессилев, Катрин погрузилась в сладкий сои.
Она не заметила, как Филипп выскользнул из кровати, надел свое черное платье и, в последний раз поцеловав Катрин в плечо, вышел из комнаты.
Прикосновение к этому плечу чьей-то холодной руки разбудило ее. В полумраке комнаты, еще де конца не проснувшись, Катрин увидела у кровати темный силуэт женщины. Прогоревшие свечи едва освещали комнату, а дневной свет еле пробивался сквозь деревянные ставни, закрывающие оконные витражи.
— Вставайте! — раздался спокойный голос. — Вам пора уходить…
Этот голос окончательно разбудил Катрин… Она села в кровати, прикрыв обнаженную грудь шелковой простыней.
— Кто вы? — спросила она.
Женщина повернула лицо к свету. Это была герцогиня, Катрин побледнела.
— Госпожа… — начала она, но неожиданная посетительница не позволила закончить.
— Я вас прошу, делайте то, что я вам говорю! Вставайте и одевайтесь. Я принесла вам одежду, так как вашу забрали, чтобы задержать вас здесь. Я сама выведу вас из дворца.
Хотя в голосе и не чувствовалось гнева, сопротивляться было невозможно. Изабелле Португальской не стоило большого труда добиться повиновения. Ее светлые глаза были так холодны, что униженной Катрин пришлось выйти из кровати — своего смешного убежища. Она надела протянутую ей рубашку, представ на какой-то миг обнаженной перед глазами герцогини. Как только Катрин надела белье, ее достоинство нашло в нем укрытие, и она обрела свое прежнее мужество.