Мент
Шрифт:
— Скорую! — заорал он прохожему, замершему в трех метрах от опера. Две спины удалялись… Еще две-три-четыре секунды, и они растворятся в потоке людей. Они прыгнут в троллейбус… или остановят тачку… или…
— Скорую, урод! — выкрикнул Зверев и бросился догонять. Он уже не слышал запрещающего, невнятного выкрика Сухоручко. Он знал только, что должен догнать! Догнать и взять ЭТИХ! Он еще не мог сформулировать свои мысли — вместо них были эмоции. Но и эмоции кричали: твой товарищ доверился тебе. Он доверился тебе, а ты промешкал, ты проспал, ты растерялся и позволил подонку ранить его… Ты
…Зверев бежал, расталкивал прохожих. Он знал, что догонит. Две головы — в собачьей шапке и в вязаном колпаке — мелькали метрах в пятнадцати впереди. У них была фора — те секунды, которые Сашка потерял, задержавшись возле Сухоручко. Густели сумерки, светили бледные пятна фонарей над головой. Трещали, осыпаясь с троллейбусной дуги, синие искры… Он догнал мужика в меховой шапке и сильно ударил по ногам. Тело вора с размаху грохнулось об асфальт, шапка слетела.
Есть один!
— Стой! — выкрикнул Зверев второму. Ему был нужен именно этот… именно этот орудовал чем-то… Чем — ножом? Бритвой? Заточенной монеткой?
Мужик в вязаной шапке был всего в двух метрах. Внезапно он резко изменил направление и ломанулся на проезжую часть. Завизжали тормоза… Он бежал, лавируя между машин и рискуя оказаться под колесами. Зверев бросился следом. Все происходило очень быстро… Из сумерек, из белого света фар, вдруг вылез огромный лоб экскурсионного «Икаруса». Зверев рванулся и — проскочил. Сзади раздался звук сминаемого железа… с другой стороны неслась «Волга». Сашке даже показалось, что он видит ошалевшее лицо водителя за блестящим лобовым стеклом… Он вылетел на тротуар, сшиб с ног прохожего и нырнул в переулок. Сзади кто-то что-то орал. Спина, увенчанная черным колпаком, скрылась в подъезде. Противно взвизгнула и гулко хлопнула дверь.
Через две секунды Зверев схватился за блестящую хромированную ручку. Ладонь словно обожгло холодом. Сашка замер на секунду…У него не было никакого опыта… У него не было опыта, но был инстинкт. И подленький инстинкт шептал подлое слово: опасно!
Он рванул ручку и распахнул дверь. Раздался противный визг. Тускло, желто светила под потолком лампа. Зверев шагнул внутрь. Он ощущал, как колотится у него сердце и пульсирует кровь… Он сделал еще несколько шагов. Снова мерзко завизжала дверь… захлопнулась. Она отсекала Александра Зверева от того мира, в котором он жил раньше. Он стоял в мрачном, гулком питерском подъезде, где все было уже не так. Все по-другому. Где всего в нескольких метрах притаился убийца с острой железкой в руке… И ты должен его взять. Никто не сделает это за тебя.
В глубине подъезда что-то скрипнуло… Зверев сжал зубы и двинулся туда. Через несколько секунд он понял, что подъезд сквозной, и пошел на звук. Сашка толкнул дверь и вывалился из подъезда. Он оказался во дворе-колодце. В пустом дворе-колодце… Но цепочка следов вела к ржавому кузову старенькой «Победы» без колес… Вот, значит, как!
Зверев присел, пошарил рукой по снегу и подобрал обрезок водопроводной трубы. Он не отрывал взгляда от автомобиля. Он ощущал страх и напряжение человека, спрятавшегося за старым, покореженным кузовом. И его истерическую готовность пустить в ход заточенное
Витя Классик, вор-гастролер из Мурманска, сидел на корточках и сжимал в руке ржавый «вальтер» с одним-единственным патроном. Ему было очень страшно. Хотелось, ах как сильно хотелось, затянуться беломориной с хорошей анашой… он услышал звон разбитого стекла слева, стремительно крутанулся и вскинул ствол. В глухом колодце оглушительно ударил выстрел. В ту же секунду он ощутил какое-то движение сверху, над головой, поднял глаза… огромный, страшный мужик с искаженным лицом и черным, разинутым в крике ртом, обрушился на него сверху.
…Зверев сидел, прислонившись спиной к крылу «Победы». Он вытащил из кармана сигареты. Руки слегка дрожали, бился в быстро сгустившихся сумерках огонек зажигалки. На чистом снегу чернел пистолет, тускло поблескивала латунная гильза. Зверев закурил, ощутил во рту, в легких, горьковатый дымок… Это было очень вкусно. Классик, на котором сидел Сашка, слабо застонал и пошевелился.
— Лежи смирно, — равнодушно сказал Зверев.
Он выпустил струйку дыма, посмотрел, как она тает в синем воздухе… Золотой век, вертелось в голове, золотой век за девять рублей сорок копеек…
Из-под арки выскочили два милиционера и мужчина в штатском. Ударил в глаза фонарик.
— Руки! — заорал один, направляя на Сашку пистолет. — Руки, падла!
— Спокойно, — сказал Зверев, — свои.
Ранение капитана Сухоручко оказалось, к счастью, не серьезным. Писка, как называют на своем языке карманники заточенную по ребру монету, сильно порезала подбородок и щеку, вызвала обильное кровотечение, но не более того. Когда в госпитале капитану наложили швы, он посмотрел в зеркало и сказал:
— Опять, понимаешь, внешность попортили! Лучше бы он мне по прибору полоснул.
Говорил он не очень внятно — мешала повязка. Но голос был расстроенный.
— Это почему же? — спросил хирург с улыбкой.
— А мне прибор-то уже без надобности. Ресурс выработал за выслугой, так сказать, лет.
Хирург засмеялся и сказал в том духе, что, мол, коли прибор уже сломался, то и внешность существенного значения не имеет.
— Смейся, смейся… зелен ты еще. А морда лица оперу нужна не баб охмурять — с терпилами работать, со свидетелями.
Сухоручко еще раз посмотрел в зеркало, вздохнул и без всякого перехода спросил:
— У тебя спиртику случайно нет?
— Случайно есть, — ответил, улыбаясь, хирург и налил капитану спирту.
Сухоручко отправили в палату. После мензурки девяностошестиградусного он пребывал в отличном расположении духа. Капитан прилег на койку и стал соображать насчет продолжения банкета. Если бы он был на своей земле, вопрос решился бы без проблем. Даже если в кармане ни копья. А тут… В общем, ничего путного в голову не приходило, и он собрался покемарить. Залез под одеяло, накрыл голову сверху тощей подушкой и сразу заснул. А когда проснулся, все решилось само собой — пришли ребята. После обмена приветствиями Сухоручко спросил: