Мемуары
Шрифт:
Браницкому и Суворову совместными усилиями удалось отбить замок лишь 26 апреля...
IV
Прибывший в Вену в том же феврале Огинский, возглавивший польскую миссию, был принят венским двором достаточно хорошо, но затем дал убаюкать себя различными двусмысленными речами. Ему никак не удавалось получить точные данные о проекте расчленения Польши до тех пор, пока герцог де Роган, епископ Страсбургский, посол Франции в Вене, которому надоели уклончивые ответы австрийского министерства, не запросил князя Кауница официально, от
Кауниц ответил:
— Вам прекрасно известно, герцог, что когда хорошего ответа нет, его вообще избегают давать...
Салдерн, в свою очередь, не имея возможности скрывать дольше эту столь печальную для Польши истину, принял решение подать в отставку, заявив, что не желает стать инструментом политического преступления, как он выразился. На самом деле, отставка его была результатом убеждённости императрицы в том, что Салдерн утратил способность с пользой для дела возглавлять её посольство.
Назначая вместо Салдерна графа Штакельберга, императрица сказала ему:
— Я посылаю вас сменить Салдерна — он сошёл с ума...
Прощаясь с королём 24 сентября 1772 года, Салдерн плакал холодными слезами. Этот грубый, неровный, яростный человек выглядел кающимся грешником. Может быть, конечно, он оплакивал лишь немилость, которую предчувствовал, и которой действительно подвергся, попытавшись выйти из повиновения графу Панину, своему благодетелю.
Получив приказ покинуть двор и пределы русской империи, Салдерн удалился в своё поместье в Голштинии, приобретённое им, как он утверждал, благодаря щедрости датского двора — в своё время, Салдерн способствовал уступке голштинского герцогства Дании...
V
Что касается Штакельберга, нового посла России, то он родился в Ливонии, в дворянской семье, другая ветвь которой живёт в Швеции, и получил отличное воспитание. На протяжении многих лет, он был послом России в Испании, пользовался там всеобщим признанием, и отнюдь не был перегружен делами.
Отправляясь в Испанию и возвращаясь оттуда, Штакельберг всякий раз подолгу задерживался во Франции — и его склад ума, и словесное выражение его личности словно бы принадлежали французскому придворному. Он хорошо и легко писал, и вообще был искусен во многом — до определённых пределов.
Выдержанный тон Штакельберга, в противовес выходкам Салдерна, делал его на первых порах тем более приятным. Прекрасно владея салонным жаргоном, он уже вскоре имел успех у женщин, на котором нередко основывал проекты новых побед; когда же проекты эти не удавались, он считал себя вправе ненавидеть и мстить.
Влияние того же кокетливого духа сказывалось и на общении Штакельберга с мужчинами, вплоть до отношений сугубо деловых. Стремясь повсюду первенствовать — и как человек светский, и как ловкий политик, — он занял в Польше положение, льстившее его самолюбию.
Он говорил от имени двора, чьи войска заполняли Польшу, и чьи армии, побеждавшие на суше и на море, делали этот двор едва ли не арбитром всего, происходившего в Европе, так что послы всех держав и, прежде всего, Австрии и Пруссии, были, можно сказать, всегда к его услугам.
В этом смысле роль Штакельберга была ещё более
В остальном Штакельберг заботился о том, чтобы как можно чаще проявлять принципы и чувства, дававшие основание предположить, что он сам огорчён тем, что должность посла вынуждает его делать в эту столь несчастливую и для Польши, и для короля эпоху. Благодаря этому ему удалось внушить чуть ли не любовь к себе со стороны тех, кому он причинял зло.
Преимущества и утехи, доставляемые положением Штакельберга, постепенно испортили его, — как это будет видно из дальнейшего...
VI
Было бы излишним излагать здесь подробно и последовательно все политические и военные демарши, предпринимавшиеся дворами Санкт-Петербурга, Берлина и Вены с целью осуществить первый раздел Польши. Материал этот общеизвестен.
Достаточно, пожалуй, будет заметить, что после многих официальных нот, направленных Марией-Терезией Екатерине II, в которых Мария-Терезия выражала готовность отказаться от доли Австрии при ограблении Польши, если только король Пруссии откажется от своей, она согласилась, наконец, принять предложенную ей часть, продолжая проявлять сожаления об этом — до конца своих дней.
В результате самых основательных исследований этого вопроса можно заключить, что это публицисты убедили Марию-Терезию в том, что она обладает правами на Новытарг и может на законном основании отобрать Зипс, не выплачивая Польше суммы, за которую император Сигизмунд приобрёл для Польши Зипс у Люксембургского дома.
Этот поспешно осуществлённый демарш и послужил для короля Пруссии и для императрицы достаточным аргументом для того, чтобы получить основание для оккупации польской Пруссии и Белоруссии, и чтобы успешно бороться с угрызениями совести Марии-Терезии, которая прикрывалась ими, не желая занимать земли, названные впоследствии Галицией.
Несколько месяцев спустя после того, как раздел Польши был завершён, король в беседе с бароном Ревицким, посланником Австрии, сообщил ему, как огорчён лично он несправедливостью Марии-Терезии по отношению к Польше — король всегда считал её образцом добродетели и справедливости для всех монархов, и полагал, кроме того, что имеет некоторое право на благодарность Марии-Терезии за услуги, которые он оказывал ей во время своего пребывания в Петербурге, а также за то, как ревностно служил Австрии его брат, умерший молодым от одиннадцати ранений, полученных им за время семилетней войны в рядах австрийской армии.
Король напомнил барону также, что его дядя, князь Чарторыйский, воевода Руси, служил императору Карлу VI, приняв участие в сражении под Белградом в 1718 году и во взятии этого города, а отец короля, будучи капитаном кавалерии, верно служил императору Леопольду, в частности, в битве под Зентой...
В ответ на это Ревицкий, попросив о сохранении тайны, показал королю копию официальной ноты, вручённой Марии-Терезии от имени Екатерины II и Фридриха II, в которой эти два монарха угрожали Марии-Терезии открытой войной в случае, если она откажется разделить вместе с ними, и в соотношении, ей предложенном, польские земли...