Мемуары
Шрифт:
Мы провели ночь в отеле «Скала» в Гибралтаре, а на следующий день на большом пароме отправились в Танжер на нашем бьюике-родмастере красивого каштанового цвета; я упорно отказывался вести машину в горах южной Испании, а Пол боялся этой экскурсии — я знал, что мое сердце не выдержит подъема даже на небольшую высоту. И мне уже страшно хотелось пожить где-нибудь на твердой земле.
Мы остановились на несколько дней в Танжере, затем отправились в Фес, где Пола ждал его юный друг — Ахмед. С фантастическими трудностями нам пришлось столкнуться на границе испанского Марокко. Боулзы никогда не путешествовали без дюжины предметов багажа. А на таможне каждую
Малыш Фрэнки выскочил и остановил машину, когда она уже готова была рухнуть. Он проявил присущую ему смелость — которой ему всегда было не занимать. Тем не менее, на таможне нас не хотели пропускать и попытались конфисковать мою пишущую машинку и несколько предметов багажа Пола. Нам пришлось вернуться в Танжер (отель «Рембрандт»).
К счастью, в Танжере у меня нашлись друзья-журналисты, они быстро обзвонили все пограничные посты между Танжером и Фесом и сообщили, что мимо них завтра проедет несколько высокопоставленных американцев. Мы снова выехали, и на каждом посту нам махали руками, не подвергая никакой проверке.
Мы прибыли в Фес, в отель «Jamais», перед самым наступлением темноты. В почте, которая ждала нас, была телеграмма, повергшая меня в уныние. В ней сообщалось, что «Лето и дым» вот-вот закроется из-за падения посещаемости, которое всегда наблюдается на Бродвее перед Рождеством. Я подозревал, однако, что Рождество или не Рождество, но спектакль все равно долго не протянет.
Отель «Jamais» — один из самых очаровательных в мире. Когда-то он был дворцом султана, и вся его обстановка осталась в оригинальном стиле. Прямо рядом с ним высилась башня мечети, на балконе которой каждый час всю ночь очень нежно пели Коран.
Но я не мог стряхнуть с себя уныния из-за судьбы «Лета и дыма».Фес мне понравился не больше, чем Танжер, и я настоял, чтобы мы с Фрэнки отправились в Касабланку, сели там на корабль до Марселя, откуда могли бы свернуть в Рим.
У Фрэнки испортилось настроение, и мы по дороге в Касабланку чуть не поссорились. Корабль до Марселя был ужасным, еда — плохая, пассажиры — неприятные и шумные.
Мне кажется, до Марселя мы добирались целых три дня. Как только мы достигли Италии, к Фрэнки вернулся его мягкий юмор, ко мне — тоже.
Наступила зима 1949 года, январь — наше первое с Фрэнки пребывание в Риме — и далеко не последнее.
Что такое моя профессия — жить, а потом записывать прожитое в рассказы, пьесы, а теперь — вот в эту книгу?
После большого успеха « Трамвая», вполне заслуженного успеха, Айрин Селзник отвергла «Татуированную розу»,довольно сокрушительно сообщив мне, что это материал для оперы, а не для пьесы. Черил Кроуфорд думала иначе: она прижала ее к сердцу и прекрасно поставила в 1950 году.
Молодой Эли Уоллек был прекрасным выбором на роль Манджакавалло. А прекрасный молодой актер Дон Мюррей — на роль моряка, возлюбленного дочери Серафины. Труднее было с Серафиной. Это я нашел Морин Степлтон на эту роль. Ее чтение убедило всех, что, несмотря на молодость, она сможет ее
И Эли, и Морин были очень активны в Актерской студии, и многое переняли от «системы», преподаваемой там Ли Страсбергом, а в то время — еще и Элиа Казаном и Робертом Льюисом. Премьера состоялась в Чикаго. Клаудия Кассиди, театральный обозреватель в чикагской «Tribune», по всей видимости, не знала, что со всем этим делать после «Зверинца»и « Трамвая», но тем не менее написала замечательную рецензию, и спектакль в «городе на ветрах» шел очень хорошо примерно два месяца.
«Татуированная роза»— пьеса-объяснение в любви к миру. Она пронизана счастливой юной любовью к Фрэнки, я посвятил ему пьесу: «Фрэнки — с благодарностью Сицилии».
А эпиграф, цитата из автора «Изгнания», поэта Сен-Жана Перса [65] , звучит примерно так: «Жизнь прекрасна, как голова барана, раскрашенная в красный цвет и гвоздями прибитая над дверью».
Анна Маньяни была великолепна в роли Серафины в экранизации «Татуированной розы».Я часто удивляюсь, как Анна Маньяни могла жить в обществе и быть совершенно свободной от его условностей. Она была настолько лишена условностей как женщина, как ни один человек в моем профессиональном мире или вне его, и если вы меня понимаете, то должны понять, что в этом утверждении я даю личную оценку ее честности, которая, по-моему, была абсолютной.
65
В русской традиции — Сен-Жон Перс (1887–1975), французский поэт.
Конечно, я тоже существовал вне традиционного общества, хотя и исхитрялся каким-то непонятным образом оставаться с ним в контакте. Для меня это не только было непонятным, но и представлялось явлением неких темных подсознательных процессов. Чем это было для Анны? Поскольку она не написала мемуаров — ни таких, как я, и никаких других, то этот вопрос так и останется вопросом. Могу только заметить, что она никогда не страдала недостатком самоуверенности и не была робкой в отношениях с тем обществом, за пределами условностей которого существовала — вполне публична.
Любому человеку она смотрела прямо в глаза, и я не слыхал ни единого слова неправды за все то золотое время, когда мы были близкими друзьями.
Я думаю, одного этого достаточно, чтобы все сказать о леди. Я еще долго могу говорить об Анне, но многого сейчас уже не расскажешь — столь многого, что эти воспоминания напоминают осколки некогда целого зеркала…
Застенчивость всегда была моей самой большой проблемой в общении с людьми (хотя в те дни на мне часто была маска уверенности, иногда — ужасная, но чаще всего — поддельная), и сначала я стеснялся Анны. Но поскольку Фрэнки служил промежуточным звеном между моей сдержанностью и отсутствием ее у Анны (прекрасное естественное качество), застенчивость скоро прошла.