Чтение онлайн

Нам позвонили домой, пришлось идти и уговаривать ее покинуть это место уединения.

В 1937 году Розу перевели в государственную психиатрическую лечебницу в Фармингтоне, штат Миссури. Мы поехали навестить ее.

— Том, давай я покажу тебе мою палату.

Она провела меня по палате; в это невозможно было поверить — узкие койки, твердые деревянные скамьи! Под одной из скамей лежала молодая девушка — ее всю выгнуло, и в таком положении она застыла.

— Роза! Что с ней?

(Боже мой, ну и вопрос!)

Не изменив выражения лица, с улыбкой,

Роза ответила:

— Она себя сегодня плохо ведет, вот и все.

Много лет спустя, в году сорок девятом-пятидесятом Роза жила с компаньонкой-сиделкой на ферме вблизи психлечебницы — трагически успокоенная лоботомией, проведенной в конце тридцатых.

Я устроил ей и ее фермерше-сиделке поездку в Ки-Уэст, в гости. Там со мной тогда жил дедушка.

Когда пришла машина, дед заторопился на крыльцо.

— Роза, это дедушка!

— Нет, нет, нет! — закричала она. — Это старый мошенник, самозванец!

Этот катастрофический визит продолжался всего четыре дня, за которые она не съела ни крошки, за исключением баночки супа быстрого приготовления и баночки тушенки, и то только тогда, когда банки открывал лично я…

В это время ей всюду мерещились «преступные звери» — как она их называла. За что бы она ни бралась, если это можно было трясти, она немедленно начинала трясти, чтобы выгнать оттуда «преступных зверей». На дом упала мрачная тень, несмотря на великолепную погоду той ранней весной в Ки-Уэсте. От дальнейших потрясений пришлось отказаться; Розу и ее спутницу отвезли обратно на миссурийскую ферму…

В это время Роза писала письма — практически каждый день.

Помню, что одно из них начиналось со слов: «Сегодня солнце встало, как пятидолларовый золотой!»

Она обожала всех маленьких — детишек с фермы, канарейку (особенно), и в каждом из ее детских маленьких писем сообщались новости о них, например: «Чи-чи (канарейка) сегодня, кажется, счастлива».

«Сегодня мы ездили в город и я купила шампунь „Пальмолив“ для моей славной шевелюры».

Вскоре я перевел ее в дорогое заведение под названием «Институт Жизни» в Хартфорде, штат Коннектикут. Когда я приехал к ней туда спустя несколько месяцев, то пришел в ужас — и в ярость — мне сказали, что Розу поместили в палату для буйных! Что она, якобы, сбила с ног старую женщину.

Я потребовал немедленно отвести меня к Розе.

— Я не сбивала ее, — сказала Роза, а она никогда не лжет, — я просто толкнула ее, и она упала. Она каждую ночь приходила ко мне в палату, и я не могла спать.

Я немедленно сообщил администрации этого «Института Жизни», что Роза покидает их заведение.

Мы несколько часов добирались на машине до Стоуни-Лодж в Оссининге, где Роза находится и сейчас; это симпатичный санаторий, у нее там своя приличная комната с обоями в цветочек. Санаторий стоит на высоком утесе над верхним течением Гудзона, и пейзажи кругом просто великолепны.

Этот поступок — лучшее, что я сделал в жизни — он стоит наравне с кое-какими моими работами.

Я подарил Розе попугайчика, помня, как она была привязана к канарейке, когда жила

на ферме. Он стал ее любимцем. Когда бы я ни отвозил ее обратно в Стоуни-Лодж после наших прогулок, она всегда говорила мне, как только выходила из машины: «Том, ты не хочешь пойти взглянуть на моего попугайчика?»

Он благоденствовал в течение нескольких лет.

А потом, во время одной из наших прогулок Роза показалась мне очень встревоженной, и когда мы в санатории вышли из машины, не пригласила меня пойти взглянуть на птичку.

— Мы не пойдем глядеть на попугайчика, Роза?

— Нет, не сегодня, — ответила она. — Он плохо себя чувствует.

Я настоял, мы пошли в ее комнату, мертвый попугайчик лежал на полу своей клетки — санитарка рассказала мне, что он мертв уже несколько дней, но Роза не позволяет забрать его.

Несколько раз после этой трагической кончины я пытался подарить ей другого попугайчика, но она всегда отказывалась.

Роза никогда не принимала и никогда не примет смерть. И все же она однажды сказала: «Всю ночь шел дождь. Мертвые спускаются к нам с дождем».

— Ты хочешь сказать, их голоса?

— Да, конечно, их голоса.

Когда моя подруга Мария упоминала Розу в своих письмах, она всегда писала о ее прекрасных, разрывающих душу, глазах.

А сейчас Мария отказывается разговаривать со мной по телефону. Противоречия в самых лучших из друзей могут оказаться безграничными…

Или почти безграничными.

Мне кажется, причина недовольства Марии заключается в том, что мой агент, Билл Барнс, правильно понял, что мы больше не можем откладывать постановку «Крика»,пока Пол Скофилд не почувствует готовность взять на себя официальные обязательства и назначить конкретное время для постановки в Англии. С сожалением я молча согласился с этим мнением, и вскоре все «права» были переданы Дэвиду Меррику. Питер Гленвилл был назначен режиссером.

Мария — леди Сен-Жюст — женщина исключительной верности. Она почувствовала, что наш друг Чак Боуден предан, а будучи романтиком, не могла понять острой необходимости в театральном мире соглашений и контрактов, скрепленных подписями и печатями.

Никто и никогда так не сердился на мои колебания, робость и слабость, как я сам — за исключением Марии. Она всегда считала, что из-за них я изменяю себе как художнику.

Она внезапно прекратила отвечать на мои письма. Потом стало «ее нет дома» для всех моих трансатлантических звонков — и на Джеральд-роуд в Лондоне, и в Уилбери.

Не стоит говорить, как я был всем этим огорчен, потому что в это время только Мария, сестра Роза и Билл Барнс были близки и любезны моему сердцу.

Я остаюсь в Нью-Йорке еще на два-три дня, а потом, посмотрев ввод Пег Мюррей в «Предупреждение малым кораблям»,отправлюсь в недавно обставленную квартиру в Новом Орлеане. Если, конечно, мамины доктора не скажут, что ее состояние критическое или предсмертное и мне не придется отправиться в город, которого боюсь — в Сент-Луис.