Чтение онлайн

Но мы с о. Виталием к этому времени только с трудом начали находить ходы к английским офицерам, от которых зависело осуществление репатриации. Разговоры с ними были приблизительно одинаковы:

— Неужели вы будете проводить насильственную репатриацию?

— Насильственную? Нет, конечно.

— Значит, те, кто не хочет возвращаться домой, могут остаться?

— Нет, остаться нельзя, все русские должны ехать домой.

— А если они не хотят?

— Ну почему же они не хотят. Вы повлияйте на них. Ведь в России все так прекрасно. Им будет очень хорошо.

— Да как же я им буду рассказывать о том, что делается

в России, когда они это все знают гораздо лучше меня?

Такие разговоры не приводили ни к чему. Со слезами и отчаянием люди каждый день продолжали уезжать на восток. Оттуда стали доходить вести, все более мрачные. Нескольким увезенным удалось бежать и вернуться. Они рассказывали об ужасах. Среди увозимых начались самоубийства. Доходили слухи, что в американской зоне самоубийства принимают массовый характер.

Наконец, в конце мая в одном лагере в Гамбурге, предназначенном к вывозу (Кверкамп, или Функтурмс), 600 русских насельников выкинули черный флаг и составили прошение по-русски и по-английски (английский текст писал В. Геккер), в котором решительно просил английские власти расстрелять их на месте, но не отправлять на Родину. Под прошением было поставлено 68 подписей, так как не все 600 человек в том лагере решились подписать такое категорическое заявление.

С этим документом я пошел к начальнику репатриационного отдела, полковнику Джеймсу. Приняв от меня указанное прошение, полковник обещал снестись по этому делу с Главным Военным управлением и через несколько дней дать ответ.

Ответ был получен в самом начале июня. Его я помню точно наизусть:

«Никго, кто не является военным преступником или не был советским гражданином к 1 сентября 1939 г., не должен быть репатриированным против своей воли».

Это значило, что советские граждане, бывшие таковыми с 1 сентября 1939 г., подлежали репатриации и против своей воли.

Помню, в какое негодование пришел молодой английский священник из числа Cawly Fathers, который на короткое время приехал тогда в Германию, чтобы работать с ди-пи, как стали зваться «остарбайтеры». Убедившись, что он ничем помочь не может, он скоро уехал. К сожалению, не помню его имени.

Но вскоре с о. Виталием стали вырисовываться возможности обойти бесчеловечные правила и добиться спасения наших людей от насильственной репатриации.

На следующий день после получения официального ответа из Главной Квартиры мы снова были у полковника Джеймса.

— А как польские граждане, могут ли они остаться в Германии при желании?

— Они пользуются привилегией выбирать ехать им или нет, — не без мрачной иронии ответил полковник, я тоже наизусть запомнил эти слова.

— Так эти жители лагеря Кверкамп, подписавшие решения о расстреле, и все живущие вместе с ними, являются все без исключения польскими гражданами. Как известно, в Польше до войны было 8 миллионов русских, украинцев и белорусов. Удовлетворить их принадлежность к польскому гражданству документами мы не можем, так как немцы у всех работников с востока, и у русских и у поляков, отбирали документы. Следовательно, мы должны положиться на показания самих людей. Что вы на это скажете?

— Прекрасно. Составьте список жителей Кверкампа, желающих возвратиться на родину, принесите его офицеру связи, состоящему при нашем военном управлении, и если он этот список примет, я ничего не буду иметь против того, чтобы люди были приведены

в польский лагерь и остались в Германии.

Мы составили этот список. На этот раз записавшихся было 618 человек, все поголовно жители Кверкампа. Этот список мы отнесли к польскому офицеру связи, майору армии Андерса, убежденному антикоммунисту. Он подписал список, как соответствующий действительности, поставив на него свою печать, и вместе с нами, т. е. со мной и с о. Виталием, отнес его к полковнику Джеймсу, который принял его и сказал, что во вторник, S июня, начальники Кверкамп будут переведены в польский лагерь.

Это была суббота 2 июня (20 мая по церковному календарю).

Заехав на минуту домой, мы радостно отправились в лагерь Кверкамп. Там наше известие было принято с восторгом. Женщины из двух кусков белой и красной материи сшили польский флаг, который был поднят над лагерем, мужчины наскоро стали заучивать основные польские фразы, коверкая их на русский лад, вроде: «И по польски вшитко разумью».

В одном пустовавшем бараке мы кнопками прикрепили к пустым шкафам захваченные нами иконы. Получился иконостас. И мы начали служение всенощной, а после всенощной исповедовали всех желающих на другой день причастия. Исповедовалось и на другой день причащалось около 400 человек, больше половины жителей лагеря. Среди детей в лагере оказалось много некрещеных. Рано утром на следующий день, до Литургии, мы крестили более 30 детей. После Литургии с массовым Причащением мы совершили несколько бракосочетаний пар, живших дотоль в гражданском сожитии, из-за опасности церковных браков при советской власти, не допускавших эмигрантского духовенства к «остарбайтерам».

После Литургии и венчания сразу 12-ти пар был торжественный обед. Настроение у всех было радостное, праздничное.

Утомленные всем пережитым, мы лишь к 5 часам вернулись домой и легли отдыхать. Но в 7 часов к нам ворвались двое присланных от лагеря. Они примчались на велосипедах и взволнованно сообщили, что в лагерь приехало 30 английских грузовиков, чтобы куда-то отвозить их. Я поспешил их успокоить, что отвозить их будут наверное в польский лагерь, как обещал полковник Джеймс.

— Да ведь он говорил — во вторник, а сейчас только воскресенье, и шоферы не говорят, куда они нас везут. Нам очень страшно. Пожалуйста, поезжайте с нами, поговорите с англичанами, куда они нас везут?

Ехать нам крайне не хотелось. Устали мы отчаянно. Главное, никакого сознания необходимости ехать у нас не было. Тем не менее, уступая настойчивым мольбам, мы сели в трамвай и поехали.

В лагере мы застали до сотни английских полицейских, оцепивших лагерь и не выпускавших никого из него. На дворе стояло 30 грузовиков, на которые английские полисмены складывали пожитки жителей Кверкампа и куда принуждали садиться самих жителей. Некоторые из жителей, бросив свои пожитки, бежали из лагеря.

Мы подошли к шоферам и стали спрашивать их, куда намереваются они везти наших людей?» Мы не знаем», — сухо отвечали они. Это нам не понравилось. Поговорив с о. Виталием, мы решили, что он останется тут, в канцелярии лагеря, у телефона, а я пойду с людьми, и если все будет благополучно, то через час я позвоню ему. А если будет неблагополучно, то о. Виталий бросится к англичанам, чтобы попробовать спасти нас.

— Можно ли мне ехать с нашими людьми? — спросил я шоферов.

— Пожалуйста.