Меморист
Шрифт:
При упоминании о палате Меер оторвала взгляд от сына Себастьяна и осмотрелась вокруг. Ее взгляд остановился на стопке рисунков, про которые говорил Себастьян, и только теперь до нее дошел весь ужас того, что они собой представляли. На всех листах было одно и то же одноцветное изображение, выполненное рукой ребенка черным, серым или коричневым карандашом. Ни разу не был использован ни один яркий цвет. А рядом с этими бумагами стояли три глиняных бюста. Все рисунки и скульптуры изображали одно и то же: лицо маленького мальчика, не Николаса,
— Николас, тебе грустно быть весь день с этим мальчиком? — спросила Меер.
Мальчик ничего не ответил.
— Он говорит по-английски? — спросила она у Себастьяна.
— Да, по крайней мере, говорил до всего этого. Мать Ребекки — англичанка, а отец — немец. Раньше Николас проводил каждое лето у ее родителей в графстве Суррей.
— Николас, я считаю, что ты очень хорошо рисуешь, — снова попробовала Меер.
Теперь мальчик раскачивался на стуле взад и вперед, продолжая бормотать слова, разобрать которые Меер не могла.
— Вы знаете, что он говорит?
Себастьян угрюмо кивнул.
— Да. Ребекка приглашала одну женщину, умеющую читать по губам. На идише это называется «давнен». Наш сын читает иудейскую молитву по умершим.
— А вы…
Он понял, что она хочет спросить, не дослушав до конца.
— Нет, ни я, ни Ребекка не иудеи. Насколько нам известно, Николас ни разу в жизни не был в синагоге. В Вене не такая уж многочисленная еврейская община.
Меер знала Себастьяна не настолько хорошо, но по тому, как он поджал губы, она догадалась, что он о чем-то умалчивает.
— Николас? — подсела к мальчику Меер. — Я знаю, что это такое — вспоминать людей, с которыми никогда не встречался, и места, где никогда не бывал. Тебе все это кажется таким настоящим, но никто, кроме тебя, их не слышит и не видит. И с тобой происходит то же самое?
Она подождала ответ, но Николас не обращал на нее внимания, продолжая напевать себе под нос. Молодая женщина была тронута тем, сколько горя звучало в произносимых им звуках.
— Если хочешь, я могу рассказать про маленькую девочку, существовавшую у меня в голове… так же, как у тебя — живет этот мальчик. Вот только я не могла ее нарисовать. Она играла на пианино, и я все пыталась воспроизвести ту мелодию. Я ее почти слышала. Почти. Но повторить так и не смогла.
Меер удивилась, насколько просто ей рассказывать о своем прошлом этому молчаливому мальчику, чье сознание, похоже, застряло в другом времени и месте. Эйнштейн сказал: «Действительность — это лишь иллюзия, хотя и очень навязчивая». Логан всегда считала себя живым доказательством обратного. Иллюзия уже давно стала для нее реальностью. То же самое, судя по всему, происходило и с Николасом. Меер еще несколько минут рассказывала ему, как она боялась этих видений, как не могла найти пределы терзавшего ее ужаса.
— Мои родители тоже не знали, как быть. — Постаравшись придать своему голосу легкость,
По-прежнему никакого ответа.
— Я могла бы тебе подпевать, если бы ты пел чуть погромче, чтобы я уловила мелодию.
Наконец, осознав, что даже если мальчик ее слышит, то все равно не слушает, Меер встала, провела ладонью ему по голове, приглаживая волосы, и тихо попрощалась:
— Если хочешь, чтобы я вернулась, я обязательно приду еще раз. Мне было бы гораздо легче, если бы рядом был человек, понимающий мои чувства и то, как это ужасно.
Она отошла в сторону, и Себастьян, подойдя к сыну, обнял его и поцеловал в лоб. Он задержался, и Логан отвернулась, не желая вмешиваться в сокровенное. Ей хотелось бы заверить Себастьяна в том, что Николасу лучше в объятиях отца, но только на собственном опыте она знала, что в такие минуты ничего не помогает. Ничьи руки не могли вытащить ее из ледяной преисподней, когда она туда проваливалась.
Перед тем как выйти из палаты, Отто подошел к полке над кроватью и включил стоящий на ней радиоприемник. Палата наполнилась звуками симфонии Сибелиуса.
— Уходим, — сказал он Меер.
Когда они вышли на улицу, Себастьян свернул на дорожку.
— Вы не возражаете, если мы немного прогуляемся?
Меер с готовностью согласилась, в основном потому что он этого хотел, а она всем сердцем стремилась хоть как-то облегчить боль, наполнявшую его глаза.
— Я обратила внимание, что вы включили в палате радио, — начала Меер, возвращаясь к теме его сына, единственной, была она уверена, на которой в настоящий момент мог сосредоточиться Себастьян.
— Николас всегда очень любил музыку. Даже еще когда был совсем маленьким. Наверное, именно тогда я был самым счастливым человеком на свете… когда мой сын сидел и слушал музыку, которую я для него исполнял.
— Вы по-прежнему играете для него?
Себастьян кивнул.
— Николас меня вроде бы не слышит, но все же его пение подстраивается под ритм моей музыки. Я договорился с медсестрами, чтобы у него в палате установили приемник, настроенный на станцию, передающую классическую музыку, и когда мое выступление транслируется по радио, они любезно включают приемник и говорят Николасу, что это играю я. Надеюсь, когда-нибудь музыка проникнет к нему в сознание.
— Сила музыки…
— Вы не заметили в Николасе ничего подобного тому, что испытывали сами?
— Я никогда настолько не теряла связь с окружающей действительностью.
— Ваш отец считает, что у него то, что Малахай Самюэльс называет «провалом в прошлое».
Меер кивнула.
— Он описывает это как прорыв плотины. Обилие хлынувших воспоминаний затапливает сознание.
— И то же самое происходило с вами?
— Нет. Я имела дело лишь с тонким ручейком фальшивых воспоминаний, выдуманных только мной.