Меморист
Шрифт:
— Ве-ямлих малхутей, бе-хайейхон у-ве-йомейхон…
Молитва закончилась, а Меер продолжала думать о Николасе, девятилетнем мудреце, знающем эти слова. Видел ли он в тот летний день, как садовник выкопал из земли детский череп? Связаны ли между собой души двух детей — живого и мертвого — каким-то таким образом, что Николас посчитал своим долгом оплакивать этого давно умершего еврейского ребенка? И затерялся в скорби?
Раввин произнес в последний раз благословение.
Слушая его слова, Меер не отрывала взгляда от миньяна, размышляя о той бесполезной жертве, которую принес Себастьян, желающий облегчить страдания Николаса. О переросшей в одержимую манию
ГЛАВА 111
Пятница, 2 мая, 13.30
Бывшая жена Себастьяна доктор Ребекка Кутхер сидела за столом, хмуро выслушивая просьбу Меер и стараясь изо всех сил не таращиться на девятерых мужчин, почтительно застывших у окна. Члены миньяна в черных траурных костюмах и ермолках смотрели на Ребекку с такой добротой и состраданием, что той становилось не по себе.
— Нет, — решительно промолвила Ребекка, когда Меер закончила. — Я приложила столько сил, чтобы оградить Николаса от отца, одержимого этой бредовой идеей. Почему я должна пустить совершенно чужих людей в палату к своему сыну?
— Понимаю, что моя просьба кажется вам странной. Поверьте, такой же странной она кажется мне самой, — сказала Меер, тщетно пытаясь найти способ переубедить эту подавленную горем женщину.
За окном вдалеке солнце сверкало на водной глади озера, ровной как зеркало.
— Ребекка, а вы во что верите?
— В науку, — без колебаний ответила мать Николаса.
— А что насчет бреши между тем, где заканчивается наука, и тем, где начинается тайна?
— Какое отношение это имеет к моему сыну?
— Вы читали работы, посвященные изучению бинауральных ритмов?
Ребекка нетерпеливо покачала головой, и Меер поняла, что ее шансы завоевать доверие этой женщины ничтожны.
— Определенные молитвы и мистические ритуалы, уходящие в глубь тысячелетий, воздействуют на человека, способствуют его духовному и физическому исцелению. Как правило, это слова, обладающие конкретным смыслом, но это также звуки, вибрации. И в последние пятьдесят лет проводились различные исследования, показавшие, как различные виды вибраций воздействуют на сознание. — Меер чувствовала, что теряет Ребекку; она видела это по ее глазам. — Я сама в это не верила, но я испытала эти вибрации на себе… и они мне помогли. Я была там, Ребекка. Там, где сейчас Николас. Я прошу только о том, чтобы вы позволили этим людям пройти в палату к вашему сыну и присоединиться к его пению.
Мальчик даже не поднял взгляд, когда девять мужчин вошли к нему в палату. Николас рисовал, коробка с карандашами лежала рядом. Красный, желтый, ярко-синий и зеленый карандаши оставались в коробке, с остро отточенными, нетронутыми грифелями. На столе были раскиданы те, которыми пользовался мальчик: серый, коричневый, черный, бурый, — жалкие, стертые огрызки.
Николас в который раз рисовал мальчика в темном коридоре, и этот рисунок был в точности таким же, как те, что Меер видела во время предыдущего посещения. Она сама бродила по такому же темному коридору и в конце концов вышла с противоположной стороны. И вот сейчас она хотела помочь этому незнакомому ей ребенку тоже выйти из коридора. Хотела ради мальчика. Ради него одного. Хотя Меер и понимала, какие причины двигали Себастьяном, она также чувствовала, что, вероятно, никогда не сможет его простить, однако она не могла наказывать мальчика за проступки его отца. Проступки, как в настоящем, так и в далеком прошлом.
Мальчик едва слышно напевал
Меер опустила голову, не в силах смотреть. Именно сейчас — не в концертном зале, когда там разверзлась преисподняя, не в квартире Бетховена, когда она поняла, где спрятана флейта, не на кладбище, когда она опускала в могилу прах своего отца, а сейчас, — слушая вибрации торжественного пения, заполнившие больничную палату, молодая женщина впервые в жизни ощутила присутствие чего-то священного. Было ли это звуком мириад осколков разбитых, разломанных душ, наконец соединяющихся вместе?
Меер вспоминала, как описывал любовь ее отец: любовь — это то, что мы передаем друг другу, что поддерживает нашу жизнь, без чего мы становимся слабыми и уязвимыми, но именно она дает нам силы и душевный покой, когда мы понимаем, что в действительности ее никогда нельзя отнять, что она существует всегда, но только в преображенном виде.
Стоя у могилы отца и слушая эту же самую молитву, Меер думала о Николасе, гадая, не был ли он в прошлом отцом, дедушкой или братом, кому не удалось принять участие в похоронах ребенка. И без него миньян не смог собраться в полном составе и прочитать надлежащим образом поминальную молитву. Этот отец, дедушка или брат умер или был убит, и у него в сознании осталось чувство невыполненного долга.
Стоявшая рядом Ребекка вздохнула, и Меер, посмотрев на нее, увидела на лице у матери Николаса слезы и выражение недоумения. В палате наступила тишина. Миньян перестал петь. Кадиш был произнесен. Николас умолк вместе с остальными. Мальчик сидел за столом, уставившись на рисунок, но он больше не распевал свою бесконечную песню, не качался из стороны в сторону, не брал в руку карандаш. Он сидел совершенно неподвижно.
Шагнув к нему, Ребекка опустилась на колени.
— Николас? — прошептала она.
Мальчик обернулся и посмотрел на свою мать. Его глаза, бывшие минуту назад абсолютно безжизненными, зажглись ярким огнем, к которому примешивалось смущение. Он уже не был оторван от окружающего мира и от себя самого. Да, Николас был бледным и слабым, и ему, несомненно, понадобится помощь, но он впервые за много дней видел то, что находилось перед ним. Он увидел, как мать протянула к нему руки, заключая в объятия, и ответил ей тем же.
Через плечо сына Ребекка подняла взгляд на Меер.
— У вас есть дети? — спросила она.
— Нет.
— В таком случае вы не поймете всей глубины моей благодарности.
Меер захотелось узнать, что останется в памяти у Николаса. Что он сможет рассказать о последних шести месяцах своей жизни, когда станет старше, достигнет ее возраста и кто-нибудь спросит его о том, что с ним тогда произошло. Вспомнит ли он ощущение этих вибраций, звучавших сегодня в его теле, в крови, в костях?
Ее отец был бы счастлив увидеть то, что она сейчас видела. Он объяснил бы случившееся, прибегнув к теории об упругости человеческого духа и человеческой души, связав все с теорией о бинауральных ритмах и взглядами Пифагора на связь перевоплощения с математикой, числами, звуками и круговым временем. С присущим ему бесконечным оптимизмом использовал бы это как доказательство всего того, в чем он так долго пытался убедить Меер: она должна понять связь своего собственного прошлого и будущего.