Мемории
Шрифт:
Ходили купаться «на возморье» (так все ребята это слово произносили). Смоленка за кладбищем разливалась на множество мелких проток. Там было довольно мелко, но много на дне было всякой дребедени — битого кирпича, консервных банок. Некоторые ребята, чтоб не поранить ноги, привязывали к ногам старые, найденные на свалке галоши. Тогдашняя песня — «Шаляй-валяй по шпалам».
Невский, Большой проспект. Меньше стало прогуливающихся, гуляющих — все больше по делам люди идут. А до войны много было на Невском гуляющих, фланирующих — по-старинному говоря. Даже походка у людей
Крыса спасла меня.
В подвале выгоревшего дома в Выборге стоял ящик с какими-то предметами шестигранными.
Я метил в крысу. Взрыв, выстрел. А хотел вначале в ящик швырнуть.
Песня вора бывшего:
Перебиты, поломаны крылья, Черной болью всю душу свело, Кокаина серебряной пылью Все дороги мои замело.Тогда во многих словах делали упор на «э». «Проэкт», «диэта».
Огромна роль Жукова в спасении Ленинграда.
Как именовать своих погибших на войне друзей? Полными именами или так, как именовал их при жизни, — Борька, Гошка, Костя?
Особое поколение. Те солдаты, которые были мобилизованы в 1939 году, потом воевали с финнами, потом — на Великой Отечественной.
В 1952 году сжег свой довоенный дневник. Боялся, что посадят, сделают обыск, — а там упоминались фамилии. Мог навредить.
В военном дневнике ни фамилий, ни номеров частей не записывал.
Городской и блатной фольклор. Он уходит, уходит, почти ушел. Это закономерно. Но для знающего его — грустно. Затяну песню «Гоп со смыком» — а кто мне подпоет?
Люди стали меньше петь. Прежде идешь вечером летним по городу — то из одного окна, то из другого слышна песня. Не телевизорная, не радио, не магнитофон — люди сами для своей радости пели.
Люблю бродить, заходить во дворы чужие. Ощущение таинственности и запретности. В молодости моей — я помню — все дворы были закрытыми для чужих жильцов. И проходных дворов было очень мало.
Когда люди входят в промтоварный магазин или в универмаг, лица у них становятся агрессивнее. В пищепродуктовых магазинах лица покупателей добрее. То же и к продавцам относится.
Однажды после первой смены мы поехали на Лиговку к кочегару Васе. Он хотел показать нам — покрутить пластинки — новый, только купленный патефон. Мы слушали пластинки, а потом решили выпить. (Дело было после получки.) Скинулись по сколько там (не помню). А с нами был кочегар Толик, он ничего не дал. Мы с Василием сходили за вином, купили и колбасы. Когда выпили, Вася стал поругивать Толика за скупость, и я тоже сказал несколько язвительных слов. Толик ушел раньше всех, он жил далеко. Когда он ушел, Касьянов, самый пожилой из нас, сказал, что мы подло поступили с Толиком. У него жена больная, лежит без движения дома уже два года, у него трое детей. Он недоедает. Он не жадный, он просто бедствует, кругом в долгу. Мне стало очень стыдно. С тех пор я делю людей на
В дни блокады соль была единственным недефицитным продуктом (и некоторых это погубило). «Учебный сахар» — в БАО.
Много было фабричных труб. Они не портили городского пейзажа.
Раньше, когда попросишь прикурить, тебе протягивали папиросы. Теперь дают спички.
Мастерская ремонтная (широкого профиля!) на 7-й линии, угол Большого. В витрине — надгробные медальоны, портреты на овальных фарфоровых или металлических пластинах. Один из этих портретов был портрет работавшего там мастера! Я был очень удивлен.
Гитович тогда жил этажом выше Е. Шварца. Мы спускались с Гитовичем по лестнице, встретили Е. Л. Шварца, он зазвал нас в квартиру свою и стал читать нам стихотворение Блока: «О, если б знали, дети, вы / Холод и мрак грядущих дней!..»
Скетинг-ринг («Шкетин рынок»).
Две бутылки с горючей смесью. Август или сентябрь 1941 года. Их выдали жильцам, чтобы поджигать немецкие танки, если те ворвутся в город. Баррикады на улицах.
Август. Бумажный пепел, обгорелые бумажки в воздухе, жгли архивы. Мы ехали в грузовике за какими-то запчастями для БАО.
Дома. Дорогих подарков не делали. Не только по причине бедности, но и потому, что ценные подарки дарить ближним своим не положено.
Дом творчества в Елизаветине, дом творчества в Пушкине. Тынянов жил в первом этаже, чуть ли не под лестницей, у него плохо было с ногами. Гуси в саду в Елизаветине. Патриархальная обстановка. Человек на десять (писателей) был рассчитан дом творчества в Елизаветине. По вечерам на веранде — совещание персонала дома творч<ества> с писателями — что готовить завтра на обед. В Пушкине в доме творчества жил и Гитович.
Ходить по Невскому, гулять по Невскому, шляться по Невскому, пройтись по Невскому, прошвырнуться по Невскому, побывать на Невском.
Город съел улицу (застроил).
Памятник Пржевальскому. С какого-то места (дорожки) аллеи он очень похож на Сталина.
— Это он! — шепотом сказал какой-то мужчина другому.
Люди стали людьми не только в процессе развития от обезьяны к человеку, но и благодаря какой-то высшей космической — или даже надкосмической — силе.
1934 год. Сожгли две книги спиритические. В одной из них был портрет — изображение Кэти Кинг, астральной девы. Странное, необъяснимо-загадочное выражение лица. Спиритизм тогда считался (делом) контрреволюционным, спиритов ссылали и даже сажали. Держать дома такие книги очень опасно было.
Загадочный сад. Набережная Смоленки, около 15-й линии. Около него и в нем мне приходят в голову странные мысли. Однажды я там задумался о Вселенной. О Боге. О том, что же было до возникновения планет. Пустота? Но что если и пустоты не было? Эта мысль ошеломила меня, я подумал — если вдуматься в это, то и с ума сойти можно.
Читать Гумилева — это зарядка души. И Киплинга — тоже.
Бывают в жизни такие периоды, когда открываешь заново поэтов, которых вроде бы и раньше хорошо знал и понимал.