Шрифт:
Глава 1
Ветровое стекло треснуло и разбилось. Либби Макферсон, словно во сне, смотрела, как осколки посыпались ей на колени. И только скрежет и лязг металла привели ее в чувство. Вокруг кричали и суетились люди, потом в машину внезапно хлынул поток ледяного воздуха, когда дверь со стороны водителя сорвали с петель.
— Хайме! — позвала Либби.
В ответ — тишина.
— Сначала вытаскиваем его, — распорядился человек в белом халате. — Девушку потом. Кажется, у нее всего-навсего повреждена рука.
Ее рука! Либби
— Либби, детка, тебе нельзя это делать! Неужели ты забыла, что надо беречь руки?
Нет, она прекрасно помнила. Стоило ей отрезать кусок хлеба, родители тут же делали ей замечание. Другие дети могли играть с ножами, лазать по камням, а Либби должна была беречь руки. Каждый день она часами просиживала за пианино, страстно мечтая вырваться на свободу. Либби была самой одаренной юной пианисткой в стране. Ее семья даже переехала в Лондон, чтобы Либби могла заниматься с лучшими учителями. Они настаивали, что девочка должна изучать теорию и технику игры. Талант нужно пестовать и развивать, а не ослеплять им падкую на сенсации публику.
Ее родители были разочарованы. Сами они не имели никакого отношения к музыке и безгранично гордились своей дочерью, жертвуя ради нее всем. Либби с радостью училась в Лондонской школе музыки и легко сдавала все экзамены. Когда она впервые появилась на сцене, то вызвала всеобщий восторг, и ее стали всюду приглашать с выступлениями.
Это была ее первая поездка в Америку. Жаль, что родители не смогли сопровождать ее, но зато Либби впервые в жизни познала вкус свободы. Она играла в Чикаго, Вашингтоне, Сан-Франциско и вот теперь была в Нью-Йорке. Либби была в восторге от Америки. Поистине, это страна возможностей, и девушка с радостью пользовалась ими.
Ее менеджер Хайме Запата сопровождал Либби повсюду. Он и его жена Хуана стали ее самыми близкими друзьями. Хайме вез ее домой после концерта, когда черный седан возник, будто из ниоткуда и врезался в их машину. В салоне стоял тошнотворный запах смятых цветов, недавно полученных Либби посреди бурных оваций. А после этого ничего, кроме забытья и теплоты больничной палаты.
— Хуанита!
— Я здесь, — раздался успокаивающий грудной голос.
Либби всегда восхищалась чуть заметным испанским акцентом Хуаны и ее мужа.
— Ты должна быть с Хайме!
— Он спит. — Хуана прикусила губу.
— С ним все в порядке? Ответь мне!
— Он в порядке. Ему наложили гипс, но врачи говорят, что ничего страшного. По правде говоря, Хайме больше беспокоится о тебе.
— Но это же смешно! Я чувствую себя просто превосходно.
В темных глазах Хуаны показались слезы.
— А твоя рука?
И только теперь Либби вспомнила. Ее рука была перевязана, под пальцы подложена дощечка, чтобы зафиксировать ладонь. Либби прикрыла глаза.
— Я смогу играть?
Хуана вытерла слезы.
— Никто не знает. Врачи сказали, что порвана связка.
— Значит, я не смогу играть? — перебила Либби.
— Немножко сможешь. Но только не всю программу целиком.
— Тогда мне лучше вернуться домой, — ровным голосом произнесла Либби, хотя мысль о встрече с семьей приводила ее в ужас.
— Думаю, тебе надо немного повременить. Так считает Хайме. После лечения станет лучше. Ты можешь остаться с нами в Сан-Франциско.
— Но у тебя и так довольно забот с Хайме, — слабо возразила Либби.
Хуана поднялась.
— Хайме так решил, детка, и, как его жена, я должна исполнять его волю. Как только вы немного окрепнете, мы полетим в Сан-Франциско!
Либби откинулась на подушки. В ноздри опять вошел аромат цветов. Надо сказать сестре, чтобы она их выбросила. Если Либби когда-нибудь решится сажать цветы, то они будут совсем без запаха, как кактусы! Правда, корявые, мясистые листья кактусов всегда вызывали у нее отвращение. Либби отвернулась к стене и разрыдалась. Лучше бы она вообще умерла! Она ведь ничего не умеет, кроме, как играть на рояле.
— Нет, ты только послушай! — со смешком произнесла Хуана. — Ни за что не поверила бы, если бы не увидела своими глазами.
— Что такое? — Либби выхватила у нее из рук музыкальный журнал.
— Вот, в разделе объявлений! — Хуана ткнула ярко-красным ногтем в страницу.
Либби прочла:
«Требуется молодая, музыкально одаренная женщина для обучения одаренного мальчика. В перспективе возможен брак. Обращаться к Джонатану Хоупу, ранчо «Биг Джей», Рэттлснейк».
— Рэттлснейк! — воскликнула Либби. — Ничего себе название!
— Ну и как тебе объявление? — спросила Хуана.
— Здесь перечислены требования, — задумчиво протянула Либби. В ее взгляде была смесь изумления и гнева. — Я собираюсь попробовать.
Хуана улыбнулась:
— Неплохая мысль. Сможешь пока собраться с мыслями. Напиши ему, что живешь у нас в Сан-Франциско.
— Если я соглашусь, то только затем, чтобы преподать ему урок. Как вообще можно предположить, что человек, соответствующий этим требованиям, вдруг бросит все и отправится в Рэттлснейк учить какого-то сосунка играть на пианино!
— Возможно, мальчик действительно талантлив.
— Еще бы нет! Неужто он не понимает, что люди жертвуют всем и отказываются от всего, чтобы добиться таких вершин?
Однако Хуана хранила полное спокойствие.
— Напиши ему, а я опущу письмо в почтовый ящик.
— Я сама! — Либби гневно смотрела на объявление.
Ей понадобилось очень много времени, чтобы сочинить письмо. Либби хотела, чтобы оно было обидным и одновременно изысканно вежливым.
— Возможно, я даже съезжу к нему на ранчо, — заявила она. — Я не могу вечно жить у вас, а вернуться домой к родителям у меня пока не хватает духа. Понимаешь, изменилась не только моя жизнь, но и их. До этого все вращалось вокруг музыки.