Чтение онлайн

Действительно, глупый вопрос. Ведь над кроватью к стене скотчем был приклеен файл, в который вложен лист с моим именем и датой поступления. Точно такие же приклеенные скотчем файлики с вложенными в них данными больных висели на стенах реанимации четырьмя этажами ниже.

– Меня Жора зовут, еще увидимся, время будет, – пообещал он и вразвалочку пошел прочь.

Только тут я увидела, что его спина сплошь состоит из заплаток. Таких аккуратных квадратных заплаток, словно следы от горчичников – несколько кубиков в два ряда.

Муторный запах, купчиха и дремлющие

в коридоре бомжи заставили меня искать возможность улучшить бытовые условия. Несколько платных палат оказались заняты. Возле моей кровати стоял сломанный стул с продавленным сидением и оторванной спинкой. Обойдя отделение, я присмотрела не менее старое, но все же целое кресло и унесла его в палату под одобрительное улюлюканье возлежащих на кроватях коридорных постояльцев во главе с Жорой. Поставила взамен сломанного стула, под печально свисающей с потолка липкой лентой с густо облепившими ее высохшими мухами, переставшими цепляться за жизнь еще прошлым летом.

Поздно вечером, когда я готовилась ко второй мучительной ночи, в коридоре раздался шум. Кто-то громко спрашивал медсестру:

– Она здесь лежит?

Вслед за голосом в нашу зловонную палату, подобно ангелу в развевающихся белых одеждах, влетел врач в сопровождении еле поспевающей за ним медсестры с поста.

– Собирайте вещи, вы переводитесь в другое отделение, во второе, – лаконично скомандовал посланец небес.

Два раза просить себя я не заставила и стала лихорадочно распихивать по пакетам свой больничный скарб. Едва ли когда-нибудь в жизни я собирала вещи так быстро, как на этот раз: вдруг передумают.

– Куда переводят-то? – заохали старушки, несмотря на плохой слух услышавшие стратегическое слово «второе». – На второй этаж? В реанимацию?

– В реанимацию, в реанимацию, – соглашалась я, поскольку и правда была готова бежать, лететь или ехать на каталке хоть в реанимацию, лишь бы подальше от запаха, Жоры и этой липкой ленты с мухами – печального привета национальному проекту «Здоровье».

Иногда для того, чтобы перенестись в другой век, совсем необязательно изобретать машину времени. Достаточно сделать всего несколько шагов. Закрыть одни двери и открыть другие.

Едва войдя в другие двери и плотно закрыв их за собой, я поняла, что дела мои пошли в гору, а жизнь налаживается. Сначала, стоя с вещами у поста, я не могла надышаться – благодаря герметичной стеклянной стене и, возможно, ионизаторам, тут не было невыносимого запаха предыдущего отделения. Интерьер стандартной клиники – сдержанно, светло, чисто, в холле журнальный столик с рекламой, на стене плазменная панель. Как в обычной жизни, к которой ты привык, не подозревая, что настоящая обычная жизнь – она, оказывается, вот там, за плотно закрытыми дверями, и после нее надо проветриться, чтобы от тебя не шарахались.

А твоя «обычная» жизнь не больше чем ширма, которой легко отгородиться, но ее также легко лишиться, когда нет денег и некому звонить.

Врач проводил меня в палату, похожую на гостиничный номер эконом-класса, – с той лишь разницей, что возле

кровати стояла больничная тумбочка с выдвигающимся подносом, в котором предусмотрено отверстие для таблеток, а на стене была кнопка вызова медицинского персонала. И никаких наклеенных на стену файлов с бумажками для опознавания твоей скромной персоны врачами и не в меру ретивыми пациентами.

Естественно, я не могла отпустить врача, не обсудив вопрос о пересадке кожи. Он не стал отмахиваться от меня и заверил, что при условии соблюдения всех рекомендаций – ходить с открытой спиной, пить не меньше двух литров воды в день и есть много белковой пищи, стандартный ожог третьей А степени и впрямь заживет за двадцать один день. В любом случае у меня будет новый лечащий врач, и все выяснится завтра на перевязке.

В мою первую ночь в другом отделении я наслаждалась тишиной, чистотой, закрытой дверью в палату и комфортной температурой воздуха. Последнее было особенно важно, поскольку спать мне по-прежнему полагалось строго на животе, не укрывая спину.

Наверное, так чувствует себя праведник, попавший в рай. Как, в сущности, немного надо человеку – два дня и одна ночь в немыслимых условиях, и вот я уже радовалась больничной палате как лучшему номеру в отеле. А ведь попади я сюда сразу, наверняка не оценила бы уровень комфорта и еще осталась бы недовольна.

От снотворного я вновь отказалась, но обезболивающее все-таки взяла. Старушки в той палате напугали меня рассказами о перевязках: бинты отрывают по-сухому, обрабатывают раны перекисью водорода. Я слушала вполуха. Пускай отрывают, лишь бы не понадобилась пересадка кожи – и поскорее бы оказаться дома.

Однако чем ближе было утро с неминуемой перевязкой, тем тревожнее становилось у меня на душе. Спать на животе без возможности изменить положение тела и повернуться хотя бы набок – мука.

Под утро стали сниться лица обжегшихся чайниками старушек и обрывки фраз:

– По-сухому…

– Перекись водорода…

– Уууу, живодеры!

На грани сна и бодрствования мне припомнилась единственная примененная ко мне медицинская экзекуция, точнее – ее попытка.

В детстве я болела желтухой и два летних месяца провела в одной палате с шестнадцатилетними детдомовскими девчонками, отбиравшими у нас, первоклассниц, домашние передачки и горланившими, сидя вечерами на подоконнике, модную тогда песенку «Белая ночь пролетела, как облако…».

Когда выписка домой стала совсем близкой реальностью, я была на седьмом небе от счастья, но… Путь к ней лежал через непременное глотание желудочного зонда.

Накануне я весь день читала биографии Зои Космодемьянской и Алексея Маресьева, думая, что в момент неимоверных мучений буду представлять их лица. Но все оказалось тщетно.

Когда пробил час, две медсестры повели меня в процедурный кабинет. До сих пор помню, как там было холодно. Усадили на кушетку, положили рядом принесенное из палаты одеяло. Достали зонд, поднесли к носу и со словами: «Представь, что это клубничка! Открой ротик, солнышко!» – стали разжимать мне челюсти.