Чтение онлайн

–  Уж таковы холостяки, Ольгуца.

–  Почему только холостяки?

–  Да потому, что у них нет жен! Но зато есть красивые халаты.

–  А у женатых не бывает?

–  Им не нужно. У них красивые жены.

–  А если некрасивые?

–  Тогда они ищут утешения! Впрочем, нет. Они только вздыхают!.. Но что же это я? Садись. Что я могу тебе предложить: сигару?

–  Какой ты сегодня веселый, Герр Директор!

–  Как обычно.

–  Сегодня не так, как обычно.

–

 Ты права. Сегодня особенный день.

–  Для тебя?

–  И для Ками-Муры... и вообще для всех. Разве ты не заметила?

–  Но тогда почему же плакала мама?

–  Откуда ты знаешь, что она плакала?

–  Я видела.

–  Ну, хорошо! Она плакала... потому что она мама.

–  В таком случае ей пришлось бы плакать каждый день!

–  Она плакала от радости, Ольгуца.

–  Нет, Герр Директор.

–  Я так думаю.

–  А я скажу тебе, почему она плакала: потому что уезжает мой брат.

–  Милая Ольгуца, мама поняла, что для Дэнуца лучше учиться в Бухаресте, и она сама так решила - как, впрочем, и Дэнуц.

–  Но тогда почему она плакала?

–  Так уж устроены все дамы, Ольгуца. Стоит им решиться на что-нибудь, и они тут же пускают слезу и тут же утешаются.

–  Она пошла наперекор себе, Герр Директор!

–  Ну и ну! Все-то ты знаешь!

–  Герр Директор, когда ты уезжаешь?

–  Завтра, Ольгуца.

–  Ты едешь один?

–  Да. Дэнуц приедет вместе с Йоргу, через неделю.

–  ...Я очень рада, - вздохнула она.

Герр Директор погладил ее по голове.

–  Хорошая ты девочка!

–  Герр Директор, - спросила Ольгуца, глядя ему прямо в глаза, - ты строгий человек?

–  Строгий с кем, Ольгуца?

–  Не знаю!.. В Бухаресте, со своими служащими.

–  Конечно. Иначе нельзя.

–  А что ты делаешь, когда хочешь быть строгим?

–  Ну!.. Разговариваю сурово, хмурюсь... а если они меня не слушают, то прогоняю их.

–  А если мой брат не будет тебя слушаться?

–  Дэнуц меня слушается.

–  Кто знает?! А если он сделает глупость?

–  Я сделаю ему внушение.

–  А если он снова сделает глупость?

–  Хм!.. Тогда и увидим!

–  Хм!.. Герр Директор, ты когда-нибудь бил кого-нибудь?

–  Может быть! Я уже не помню! Когда я был мальчиком...

–  Ты любишь драться?

–  Нет, Ольгуца, это некрасиво и грубо.

–  Значит, ты никогда не будешь бить моего брата?

–  Дэнуца? Боже упаси!

Ольгуца вздохнула с облегчением.

–  Merci, Герр Директор. Я так и думала. Ты строгий, но добрый... Можно, я пороюсь в твоем чемодане?

–  Пожалуйста!

–  Закрой глаза, Герр Директор...

Ладонями... А теперь скажи, что я сейчас буду делать?

–  Устроишь себе душ из одеколона!

–  А вот и не угадал!.. У тебя сегодня не болит голова, Герр Директор?

–  Слава Богу, нет!

–  Очень жаль! Я хотела сделать тебе растирание.

–  Болит, болит! Конечно, болит!

Из опрокинутого флакона лился одеколон; Ольгуца ладошкой быстро втирала его в неровную поверхность головы, покрытой короткими волосами, и одновременно изо всех сил дула на ее макушку.

–  Тебе приятно, Герр Директор?

–  Необыкновенно! Как если бы Северный полюс вселился в мою голову! Но только не надо так сильно тереть, а то у меня и в самом деле сделается мигрень.

–  Ничего, Герр Директор! Я тебе сделаю еще одно растирание. Сегодня великий день!

–  Для моей головы!

–  И для других тоже, Герр Директор, - добавила Ольгуца, массируя изо всех сил его голову.

* * *

Воздух был как-то особенно прозрачен, осенний свет необыкновенно приятен... словно воспоминание о прошлом...

Дэнуц сбежал по ступенькам крыльца, засунув руки в карманы, опустив плечи. Ему попался на глаза футбольный мяч, позабытый во дворе, он вспомнил, что недавно играл здесь с Ольгуцей и поранил себе колено - и ему вдруг показалось, что ступени, по которым он спустился, другие, чем те, по которым он поднимался, и что двор совсем другой, да и сам Дэнуц тоже другой...

Как если бы ступени, по которым он поднимался тогда и спустился теперь, принадлежали времени, а не крыльцу родительского дома.

Он закрыл глаза.

Очень часто, особенно в конце каникул, ему снилось, что произошло какое-то несчастье. Оно проходило, стоило ему открыть глаза. Он просыпался с ощущением счастья, с просветленной душой, избавившись от ужасов сна. Но эти ночные кошмары приучили его к мысли о возможности несчастья, которое представлялось ему чем-то вроде порога, который надо переступить, чтобы оказаться в белом, светлом помещении с зеркалами, предназначенными для одних только улыбок, и с окнами - для солнца...

...Он открыл глаза. Тот же футбольный мяч; то же высокое и широкое небо; наступало время занятий, приближался отъезд; а Дэнуц такой маленький и такой одинокий...

Так, значит, его изгнали из дома... Плакать ему не хотелось, нет. Он вздохнул. Ему так хотелось, чтобы небо сделалось маленьким-маленьким и низким-низким, как скатерть на столике, где иногда, зимой, госпожа Деляну раскладывала пасьянс или читала книгу. И чтобы под этим низким и маленьким небом лежал ковер, озаренный пламенем печи, и спала кошка...