Maxximum Exxtremum
Шрифт:
У меня поднялась температура и вообще всё сильно болело, так что я даже с трудом мог сидеть. Я мало что понимал, особенно тяжело было держать в руке ручку и писать. На написание двух страниц ушло пять часов (!). На другой день я кое-как выступил по бумажке, и мне впервые за всю историю аспирантуры поставили по специальности не высший балл, а четвёрку. А следующие три недели проходили совсем неразнообразно: в универе, в Доме печати, в Интернет-кафе, на улице и в автобусе меня можно было заметить только с бутилочкой пива, но не без оной, а часа в четыре возвращаясь домой, я закупал четыре бутылки дешевейшего, но довольно крепкого «Купца Моршанского» (я бы предочёл
47.
Надо ли уточнять, что я сделался всячески обрюзгш, и психика моя тоже изменилась…
Именно в таком состоянии меня как-то и застала Инночка: она как ни в чём не бывало заявилась ко мне с утра… вернее было около двенадцати, но для меня это было очень рано… Я вышел открывать — опухший и взъерошенный, в трико и без майки… открыв, вернулся на то место где я спал: на полу на кухне на покрывале с дивана… Везде стояли и валялись пивные бутылки. Она, вся такая энергичная и летняя, спрашивала что-то — ну типа как я живу, как продвигается диссер и т. п. Но я мало что понимал, не мог ничего ответить, только постанывал, теребил потный пупок и допивал вчерашнее пиво, после чего очень большого труда мне стоило не провалиться в сон… Она явно была удивлена и даже немного смущена. Но, конечно, опять подтрунивания: «Вставай, вставай! Ну ты уже буквально опустился!» Осмотр квартиры: «Ну у тебя опять те же голые стены — ни телевизора, ни магнитофона, даже ни одной книжки — чем же ты занимаешься?!» Осмотр холодильника: «Чеснок и стеклотара — неплохо!»
— Может, ты, доченька, сама… Вот деньги, и бутилочку «Ку…»
— Я сейчас уйду совсем! Я пришла к тебе в гости, я хочу есть!
Она, видишь ли, пока сварит рис. Я вежливо осведомился, умеет ли она делать это. Если не знаешь, я сказал, я сам отварю или спроси у меня как — я всё-таки постарьше буду… Она, конечно, не созналась и конечно, получилось несколько не то… Нынешние девицы не умеют и не любят готовить — нет, на тебя сие обобщенье не бросает тень, о Иннесса, огонь моих двух загаженных конфорок! — ты ведь и впрямь мала, упряма, но как старательна, смела!
Да, она была просто прелесть, эта маленькая Инна — её жизненной энергетикой, такой простой и светлой, совершенно безапелляционной и безальтернативной, можно было подпитать не одного, а десяток самых депрессивных О. Шепелёвых!..
Мы изготовили спагетти с салатиком, она поела, а я долбанул литрушечку пива — то есть и свою бутылку, и её. Она нашла веник и попыталась подметать, но я мягко намекнул ей, что она подслеповата и только пыль вздымает, тогда она вытрясла с балкона покрывало, застелила диван и улеглась на него на животик. Я, поколебавшись (кроме дивана ведь нет ничего), попросил ее подвинуться и прилёг рядом с ней.
Она что-то лепетала, уткнувшись в подушку. Я чувствовал себя как рыба на сковородке: боялся сам себя, боялся даже одного её взляда: у меня была сильная эрекция, очень хорошо заметная в трико. Наконец я легонько погладил её кудряшки, шею. «Не надо», — сказала она и повернулась ко мне. Я увидел очень близко её губы — и меня (наконец-то!) прошибло эротическим шоком: осознанием того, что всё отдам, только бы в них впиться. Потом я посмотрел на ее жопу и совсем
Она встала и достала из рюкзачка рукопись «Эха», чтобы вернуть мне.
— Больше всего, — сказала она, вся так и лучась улыбкой, которую я отныне не мог переносить, — мне понравился вот этот момент: «Трахни меня в жопу… нет или да?..»
— Издеваешься? — выговорил я сквозь стиснутые в брутальном оскале челюсти, заломив руки. В ответ она опять улыбнулась и подала пачку листов мне. Я швырнул ею в стену.
Она сделала несколько упругих шагов от дивана, стараясь не наступать на бумажки, вытягивая ноги и руки, затем подвела рукой свою ступню к лону, потом вторую — растягивала мышцы, после чего последовали и более замысловатые вещи… Наконец, когда она, встав на кулачки и выставив свою попу, сделала несколько обычных отжиманий, да ещё с выдохами наподобие стонов, я не выдержал — бросился на неё, хватая за ягодицы, сдирая с неё штаны, кусая за спину и шею, пластая на полу…
Через несколько секунд я опомнился и ослабил хватку. Она вскочила, испуганная, вопя что я «правда маньяк»! Пока она возилась с рюкзачком, я вытянул из штанов ремень и заарканил её нежную шейку. «Отпусти!» — вскрикнула она в панике, больно лягаясь. Я повалил её на пол и протащил таким манером кружочек почёта. Когда я её отпустил, она была красная и чуть не плакала.
— Ты что, Лёх, совсем что ль? — тон её был серьёзен, и выглядела она прелестно — такая маленькая пухленькая разобиженная девочка.
— Ты думаешь, это фикшен?! Думаешь, я шутки шучу?! — небольшое превращенье: пред вами, уважаемые, сам О’Фролов Учитель «в лучшие свои годы»!
Я со свистом взмахнул ремнём, а потом громко щёлкнул им в руках.
— Давай-ка по попке, дочка, ты это заслужила, — я довольно мягко попытался свалить ее на диван для придания удобного положения, но она вырвалась и вскочила.
— Всё будет хорошо, поверь мне — по попке-то оно лучше — мягче, — вкрадчиво произнёс я, на вытянутой руке поднося ремень к её бедру, поднимая выше — к лицу — как бы прицеливаясь… — Тогда придётся ударить тебя сюда.
— Ты не сможешь меня ударить, — в ее голосе чувствовалась серьёзная уверенность в этом — конечно, кто же сможет ударить такую доченьку — железной бляхой в лицо — каким надо быть вырожденцем, да можно за такое серьёзно поплатиться потом.
— Я не играю, Инна. А бью я сильно. Да или нет?
— Нет! — я щёлкнул им в руках, быстро перехватившись за бляху, и в тот момент, когда она метнулась вниз, чтобы схватить с пола карандаш, ударил ее по бедру, и сразу — точным движением — хлестанул по щеке. Удары были сильные, но, так сказать, точечные — адреналин давно перебил весь алкоголь, и теперь я мог делать невероятные вещи.
Ремень упал к ее ногам. Карандаш был у неё в кулаке.
— Ну, ударь меня. Убей меня, давай.
Она положила карандаш в рюкзак, а из него достала ножик — самый дешёвый, с пластиковой ручкой, с зубчатой заточкой по краю узенького полотна и особенно узким кончиком — «Не резать, а только воткнуть как шило», — подумал я. Она слабо улыбнулась и протянула его мне рукоятью, опять нагнулась, застегивая рюкзак. Села на диван, странно посматривая на меня. Я не знал, что делать, вертел в руках нож, пробуя пальцами остроту лезвия; глаза мои заполнились слезами, но я себя пересилил и спросил тихо: