Чтение онлайн

Не сказать, что ненавижу, но определённо недолюбливаю… птиц… Вот вам, к примеру, весь май-июнь так называемые соловьиные трели заливистые, переливистые — один-в-один наборчик мерзких звуков автосигнализации! — чуть, может, потише…

Санич признался потом, что они с Михеем тоже провели ночь не очень удачно. Неужели они деликатнее меня? Я и утром не устыдился почему-то…

30.

Проснулся, раскутал Зельцера, рассматривая её спящую. Помнится, Саша обронил как-то: ты, мол, её утром не видел,

в постели, когда не накрашена, — он чуть ли не плевался. Я прислушался: дышит ровно, спокойно, почти беззвучно. Присмотрелся: выражение лица ангельское, лицо без «штукатурки» довольно красивое, черты его правильные, кожа очень хорошая, губы без помады просто оть-уть — я не удержался, стал осторожно гладить её лицо, а потом целовать в губы…

Она недовольно зашевелилась и замурчала, я перекатил её в свои объятия, сжимая и целуя — она вяло ответила. Впервые я обратил внимание на внушительные мягкие груди, какие-то рыхлые и студенистые, несколько нелепые в своём присутствии на теле, как и тут же, чуть ниже, нащупанный мною животик — довольно ощутимый и такой же рыхлый, конечно, портящий всю фигуру… Я мысленно примирился с этими недостатками, поскольку всё в жизни уже складывалось не кристально-идельно, а с примесью — главное, чтоб «хоть что-то светлое» проглядывало…

Когда я кончил и закончил и смотрел на её лицо, она улыбнулась (Oh, God! You’re saving our souls!) Было очень светло, очень хорошо, как будто весь свет заново родился на всём свете, и не было этой ужасной тёмной ночи… Я поцеловал её.

— У меня всё лицо горит, — произнесла она, вставая, подходя к зеркалу.

Я высунулся на руках из постели и увидел в самом низу зеркала свою довольную рыжебородую рожу.

— Это всё от твоей бороды — красные точки, — скорее ласково-капризно, чем недовольно произнесла она, — ты бы как-нибудь её сбрил или постриг…

В этот момент я, подкравшись по полу, хлопнул её по голому заду, схватил и поволок в постель.

— Вообще-то презервативы для этого есть, — говорила она, выкручиваясь от моих объятий и поцелуев, — вчера всё как-то спонтанно произошло, а так… Лё-ошь, ты слышишь?

— Пусть, бля, америкашки ими пользуются!

— Ну Лёшь, у меня вчера менструация была и сегодня тоже немножечко… — Она, отодвигая задницу и отпихивая меня, пыталась показать мне несколько пятен на пёстром узоре простыни.

— Ну и нехай.

— Лёшь, ну возьми вон там гондоны, протяни руку — в шкафу с краю между книжками.

Я достал пакетик и впервые надел на себя знаменитое «изделие № 2» — какая пакость! — надо же такое придумать! блять, каким надо быть плебеем и ёбырем-террористом (то есть, простите, плейбоем), чтобы чувствовать что-то через эту бляцкую жувачку! — так-то мало хорошего в этом купании в бездне зрелого влагалища!

Было хотя бы горячо — как будто вся эта жара влияла и на её внутренности. Потом я как-то ещё согласился для экзотики надеть «это» (какое хуёвое слово, ребята) — даже Зельцер рассмеялась: «У этих тайцев и китайцев не тот размерчик!» — и с тех пор стала по-русски беспечна.

Причём тут по-русски и зачем вообще мне борода?! По-моему, тут всё яснее ясного — поскольку я писатель, и русский, и, допустим, хочу

быть великим — то величие это бородой и определяется — чем она длиннее, тем… До Толстого и Достославного ещё далековато, конечно, но у них в мои годы и такой-то не было! Глупо-ой!

Всё закончилось быстро. По её настоянию я отнёс в мусор отяжелевший мешочек. Вернулся — она уже натягивает новые трусики. Ну нет уж — теперь по-нашему! Я повалил её отнекивающуюся и сопротивляющуюся на диван, содрал трусы и, прижав ноги, чтобы не раздвигала вообще, втёрся в неё… Как ни странно, ей, видимо, понравилось. Она ещё раз заметила, что я её совсем исколол своей бородой и щетиной и больно дёрнул колечко в брови…

— По девочкам-то наверно бегаешь? — лукаво осведомилась она.

— А что, так видно? Нет, Элька, никак нет. Секс или Новый год — конечно Новый год! Даже целая декада!..

— Ты просто монстр какой-то… Учитывая всё-это… и то, что рассказывал Санич…

Слово «Санич» было как нельзя уместно, милая! Я думал, что восемь половых актов в сутки — это нормальная норма… Я не говорю, что я это осуществлял, но… Но оказывается, организм уже не тот, придётся остановиться на пяти-шести… наверно, импотенция не за горами… — Я искал свою одежду, а она надела новую моднявую майку и вертела в руках какие-то непонятные коричневые шорты.

— Бред какой-то! — Она, запрокинув ноги, натянула.

— Что бред? — Ага, всё валяется на полу. Надо же так обдолбиться! (А мне нравится! — ещё раз повторяю — нравится!!)

— Всё! — Она вертелась, разглядывая и показывая себя. — Посмотри, Лёшь, как шорты, нормальные?

— Не бред, а гиперсексуальность. Болезнь такая… Ненасытимость… А у меня наверно особая метафизическая гиперсексуальность… Меня преследует страх, мне постоянно нужна женщина — постоянно! — потому что я боюсь…

— Чего? — недоумевала она.

— Смерти. — Я надевал свои чёрные штаны с чёрной рубашкой.

— А при чём здесь секс?

— Ну, не только секс, а любовь. Типа Эрос противостоит Танатосу. — Я наткнулся взглядом на плакат с Бивисом и Баттхедом и невольно ощерился.

— Бред. Ну как шорты, Лёшь? Нормально, если я в них пойду — или лучше вот эти надеть? — Она держала в руках точно такие же, только тёмно-фиолетовые.

— Не знаю, — растерянно ответил я, поглощённый своими мыслями.

Оказалось, что это самый раздражающий её ответ.

В конце концов, «I am the needle in your vein» и «хотеть трахнуть всех вподряд во всём мире» — одного поля яблыки, равносильные атрибуты рядового «мистера Селф-Дистрактора» — или мисс…

Ей кто-то позвонил, и пока она болтала, я поставил чайник и изготовлял из булки, варёной колбасы и кабачковой икры её любимые (или просто обиходные) бутеры.

— Что, Лёшь, какие у тебя планы? — Спросила она, кривляясь совсем чуть-чуть — я бы и не заметил, если бы не знал её потом.

— Я бы не хотел покидать тебя. — Ответил я в той же модальности. Всё было серьёзно и пристойно. Как хорошо, когда всё только начинается — ведь как непотребно вальяжны становятся люди, когда понимают, что «повязаны одной цепью» «на короткой ноге», и уж каким говном они становятся, когда разосрутся между собой!