Матюшенко обещал молчать
Шрифт:
— А ты про что?
— Я? Я, дорогой, в основном международным положением интересуюсь. Если ты хочешь знать.
— А я, по-твоему, не интересуюсь?
— Интересуешься? Ну, что ж, прекрасно. Тогда ответь мне, если ты интересуешься, на такой вопрос. Ответишь? Где находится, например, республика Гондурас?
— В Америке.
— А в какой, в Южной или в Северной?
Иван отставил трамбовку, вытер нос и задумался.
— Вот видишь — и не знаешь. А я знаю. Гондурас расположен аккурат посередке, в Центральной
— А ну еще чего-нибудь спроси, — сказал Иван. — По международному положению.
— А как же, спрошу. Но теперь спрошу совсем из другой области. Скажи мне, например… Скажи: в каком году отменили крепостное право?
Иван опять вскинул глаза к небу и наморщил лоб. С минуту шевелил губами, но вспомнить дату никак не мог. И искренне огорчился:
— Вот черт, в школе же проходили!
— Правильно, проходили.
— Нет, не вспомню.
— Крепостное право отменили в 1861 году. Вот видишь: два ноль в мою пользу. И еще один вопрос, последний, даю тебе возможность забить гол престижа. Как, скажи мне, современная мысль трактует происхождение жизни на земле?
— Что как?
— Как трактует, говорю, современная мысль происхождение жизни на земле?
— Это что, от кого человек произошел? От обезьяны.
— Это, Ваня, каждый дурак знает. А я ставлю вопрос ширше: отчего произошла жизнь на земле?
— Так я же говорю — от обезьяны. От человекообразной обезьяны. Сам не знает…
— Как же я не знаю, если я спрашиваю? Хорошо, скажу иначе: а от кого тогда, по-твоему, произошла человекообразная обезьяна? Ну, мне некогда, считаю до десяти. Раз, два, три…
Но Ивану тоже уже надоел экзамен, и он, махнув рукой, брякнул:
— От тебя!
Тут все и произошло. «Да сколько же это терпеть можно!» — закричал Матюшенко и «засветил» набивщику в ухо.
И понял, что пропал.
Иван сел от удара на кучу песка и, держась за ухо, ошалело глядя на Матюшенку, сказал:
— Все! Пробил барабанную перепонку. Все.
— Да что ты брешешь, какую перепонку! Я ж токо-токо руку приложил, — испугался Матюшенко. — А ну дай гляну.
— Все, все, — не подпуская его свободной рукой, твердил набивщик. — Теперь отвечать будешь. Мастер побил рабочего. Все…
Матюшенко затравленно оглянулся — что делать? Пока еще никто ничего не знал, можно дело замять, пообещать Ивану — но что же ему пообещать? Ведра два вина — так он не пьет, приписать в конце месяца ковшей десять — не поверит, что же ему такого пообещать, чтобы не разнес по всему цеху? Деньги? Так где ж их взять…
И вдруг его осенила блестящая идея, очень простая и очень человечная. В детстве, в далеком смешном детстве такие вещи решались так…
— Слушай, Иван, — зорко поглядывая по сторонам, сказал осторожно Матюшенко, — ну, я не сдержался, ну, ударил в ухо… Но ты же сам своими действиями подтолкнул меня на это.
— Все, все, будешь
— Я что тебе предлагаю…
— Ничего мне не надо предлагать! Все, все, теперь ответишь.
— Да ты послушай… Я тебя ударил?
— Ударил.
— Ну вот, а теперь что я предлагаю: ударь и ты меня… Чтоб справедливость не страдала. И будем в расчете, а?
Иван, все так же держа ладонь возле уха, склонил набок голову и надолго задумался. Приоткрыв рот, смотрел недоверчиво на Матюшенку. Предложение явно понравилось ему. И Матюшенко это понял.
— Ну, что? — заговорил он с надеждой. — Я тебя, ты — меня. И разойдемся. А после смены пойдем магарыч пить.
Иван отнял руку от уха и прислушался.
— Ну как — слышно?
— Плохо, — мотнул головой набивщик и поковырял в ухе пальцем.
— Ничего, наладится. Ну, так как?
— Ладно.
Иван съехал на заду с кучи песка и поднялся на ноги.
— Давай…
Матюшенко стал в позу. Он прислонился спиной к кирпичной стене цеха, широко расставил ноги и зачем-то застегнул пиджак. Подумал и опять расстегнулся.
— Быстрей, а то увидят…
Но Иван не спешил. Он словно прикидывал на вес свой кулак. То подходил вплотную к своему обидчику, то отступал, деловито выбирая позицию. Наконец остановился и стал засучивать рукав.
И тут Матюшенко увидел, что кулак у набивщика величиной с небольшой арбуз, жилистый, твердый. Он измерил на глаз возможную траекторию и понял: Иван целил ему под левый глаз. Убьет, собака…
И в самый последний момент, когда Иван, прицелившись, уже послал кулак и корпус вперед, Матюшенко быстро пригнулся.
Кулак набивщика со всего размаху угодил в стенку.
Когда их обоих судил товарищеский суд — набивщик стоял перед судьями с забинтованной рукой, показывая ее залу, — Матюшенко сказал:
— А что мне оставалось делать: вы гляньте, граждане, на его кулак. А у меня трое детей.
— Но ты же сказал сам: ударь меня! — возмущался набивщик. — Я и ударил.
— Мало ли что я сказал. У нас свобода слова.
— Так все-таки, кто кого побил? — наморщив лоб, спросил начальник цеха. — Ничего не понимаю.
Вынесли Матюшенке общественное порицание и присудили заплатить Ивану за три рабочих дня — ровно на столько дней дали набивщику больничный. И он опять вернулся на заливку.
— С людьми работать тяжело, ой как тяжело, — потом частенько рассказывал он этот случай, всячески стараясь прикрасить в нем свою роль. — Легче работать с тиграми. Тигр если на тебя зарычит, так хоть ударить можно. А тут стой, как пень, и слушай. Один человек это может стерпеть, а другой, скажем, как я, горячий, нет. Эй, ма-астер! Ломастер… Сколько мы еще сидеть будем — давай металл! За что вам только деньги платят.