Чтение онлайн

Малышка послушно спала, что невольно создавало в уме Готель картину их будущего мирного уклада и теплого домашнего очага. Укутавшись в эти приятные, греющие мысли и обняв левой рукой корзину, она задремала и очнулась уже на рассвете от пронзительного крика.

Первое общение с ребенком, к удивлению Готель, прошло неожиданно слажено. Вовремя поняв, что малышка проголодалась, она остановила экипаж, поднесла к её губам кувшинчик с молоком, и та, обхватив губами соску, довольно продолжительно ела, пока не остановилась и не окунулась обратно в сон.

К полудню девочка проснулась снова, но

молоко не брала, пока её не перепеленали. К вечеру же проснулась опять и не брала молоко, хотя была суха, но плакала, плакала и плакала. Готель с шальной головой в ужасе металась из стороны в сторону, не понимая что происходит с ребенком. Она брала девочку на руки, клала обратно в корзину, просила ехать потише, но ребенок кричал изо всех сил, не желая ни есть, ни спать, что единственная мысль, которая оставалась у Готель, что малышка скучает по маме.

– Не плачь, девочка, - говорила она тогда, - сам Господь Бог не будет любить тебя больше чем я.

Но очень скоро у самой Готель глаза были не суше, чем у ребенка, и она была готова стучать в любую дверь за любой помощью. А потому в следующей деревне им посоветовали обратиться к некой мадам Ферн'aнд, пользующейся в этом месте особым уважением и имеющей с полдюжины своих собственных чад.

– Какая у нас здесь красавица, - ласково заговорила та, доставая девочку из корзины.

Женщина прижала ребенка к себе, немного покачивая, и продолжила дальше тем же умильным тоном:

– Мы просто соскучились по общению, да? Такие маленькие дети плохо слышат, если их не брать ближе. Им нужно чувствовать тепло и успокаивающий голос совсем близко. Я укачивала много детей, и должна признаться, что вы просто счастливица.

Малышка снова спала.

– Вы уже придумали ей имя?

– Да, я…, - растерялась Готель, - её зовут Мария.

В это время Готель сидела, опустив руки, с уставшими глазами и головой. И больше всего её выбивало из колеи, что другой женщине, не ей, которая пожелала это дитя больше вечной жизни, а любой другой она покорилась и заснула.

– Похоже, вы слишком устали, - сказала мадам Фернанд, - я постелю вам в другой комнате, а сама присмотрю здесь.

– Нет! Я останусь, - испуганно запротестовала Готель, вопреки чему, сейчас ей больше всего хотелось взять ребенка и бежать из этого больно гостеприимного дома, как можно дальше.

Но не прошло и получаса, она заснула здесь же, за столом, не выпуская корзину из рук; как и проснулась утром, всё так же, держась за неё обеими руками; и открыв глаза, она заметила, что мадам Фернанд кормит девочку на руках.

– Нам пора, - вскочила на ноги Готель.

Но малышка продолжала есть, и женщина оставалась столь же спокойной, несмотря на причуды девушки. Всё внутри Готель обрывалось от сей картины. "Как она может, - летало в её голове, - как может она поступать с ней так жестоко, быть столь хорошенькой в руках чужого человека и не чувствовать той огромной, накопленной столетиями любви, которой с кровью исходит её сердце".

Едва девочка заснула, её положили в корзину. Мадам Фернанд наполнила кувшинчик ребенка новым молоком и положила несколько пшеничных лепешек для её странной мамы.

– Спасибо вам, - сказала Готель, выходя.

– Храни

вас Бог, - ответила женщина.

Половину дня девочка спала, как заколдованная, недвижимая и беззвучная, что Готель уже чувствовала нарастающую скуку по её писку, пусть даже тревожному. В ней снова скопились силы и она не находила себе места в ожидании общения с ребенком, так что когда та снова подала голос, Готель была готова ответить ей вниманием. С важностью и церемонией воистину достойными принцессы, она сменила малышке пеленку, дала молока, и пока та ела, следовала примеру мадам Фернанд - говорила с ней тихо и ласково, нежно прижав ребенка к груди.

– Надеюсь, ты простишь меня, если когда-нибудь тебе случится узнать правду или оставить меня. Но я обещаю любить тебя и беречь, как родную, заботиться о тебе и сделать твоё детство счастливым. И я хочу не упустить возможность и заранее сказать "спасибо тебе", ибо мне это нужно больше, чем тебе.

Всё получилось. Ребенок снова спал, и Готель была так счастлива, что еле сдерживала себя, чтобы не закричать от переполняющей её радости. А главное, она готова была бежать на край света, лишь бы не потерять это чувство. Как и победное чувство превосходства над остальными, ибо сейчас ей открылась иная верность - созидаемое родство - гораздо большая потеря, чем страх преследования королевой. Теперь Готель не сомневалась в каком уединении она останется с девочкой, и что не сможет она делить своё счастье ни с величественными городами, ни с мужем, каким бы славным он ни был.

Они направлялись в Шамбери, минуя ночью Лион, без остановки, без каких-либо колебаний; и прибыли на место утром, когда городок ещё спал. Не беспокоя горожан ранним визитом, Готель вернула экипаж на окраине и, повесив на руку корзину, пошла навстречу Альпам.

Сентябрь был сухим, а лес бесшумным и пустым. Редкая птица, захлопав крыльями, взлетала с дерева или издавала недовольный вторжением крик. Пока девочка спала, Готель ступала низинами и холмами, коротала случайные дорожки и умывалась в прохладных ручьях, ставя при этом корзинку непосредственно рядом с собой. Когда же малышка просыпалась, она садилась на первый попавшийся валун и всецело придавалась общению с ребенком.

– Не переживай, - говорила она, спаивая девочке остаток молока, - скоро будет деревня, и я куплю тебе ещё. Да, да. Но только на вечер и утро. Ты должна согласиться, что молоко обязательно должно быть свежим.

И, видимо, девочка согласилась, потому как сразу после кормления, на её лице появилась ярко выраженная сытая улыбка.

Последний раз Готель оставила башню совсем недавно - три года назад - через два года после того, как Эмерик под предводительством своего военачальника Артура де Ришона вернули Франции Париж. И это было долгожданное и радостное событие, учитывая тот факт, что до некоторых пор французы уже не надеялись вернуть себе столицу. Теперь же Готель поднималась этажами башни с сознанием того, что, возможно, с этого времени, как и для англичан, Париж будет закрыт для неё навсегда. Грустила ли она о том? Несомненно. Жалела ли? Нет. Ещё в дороге она поняла, что поставила бы на карту и Париж, и Лион, и Марсель, и всё что угодно за одно это счастье, мирно спящее в её корзине.